Все, что остается мне – коматознику, лежащему в затемненной больничной палате, – это покончить с тем, что скрывается под всеми этими бинтами. Уверен, мне будет дано это сделать. Мой труд наконец-то будет завершен. И все же, приложив все усилия, чтобы состряпать этот отчет, я не могу устоять перед нелепейшим искушением выплеснуть его на публику. Я сказал Ричарду, что отправлю ему кое-что на электронную почту, хотя это не будет документация по идее нового продукта, которую я уничтожил как в цифровом, так и в печатном виде. И какое бы расстройство этот текст ни принес детективам Черноффу и Белоффу, я перешлю копию и им – чтобы они сравнили отпечатки пальцев на рукоятке ножа, который я держу сейчас над своим телом, с теми, что найдутся в моей квартире… и дабы смогли кое-что узнать об ужасной и чудесной изнанке этого мира. В понедельник утром все принтеры компании будут извергать эти бесполезные страницы. Возможно, такой инцидент обретет дурную славу, которой так страстно желают избежать торговцы кривдой, распространители неактуальных данных, – ведь компания сейчас отчаянно борется за жизнь на корпоративной арене. А я в сей момент всего лишь борюсь за свою смерть. Смерть – это единственное, что имеет значение.
Я сожалею о том, что уничтожил семь человек, не больше, чем о том факте, что я никогда не верну тот потерянный час, который был отнят у меня шесть месяцев назад. Я не оправдываю свои поступки и не прошу прощения или отсрочки наказания за уничтоженные мной жизни.
Это слова свиньи, жаждущей быть зарезанной только острым зазубренным лезвием походного ножа «Охотник на оленей».
Я был слаб и напуган… и в итоге стал смертоносным оружием темной руки, которую я никогда не увижу. Которую никто никогда не увидит.
Помню, с каким удовольствием раздавил таракана у себя дома. Надеюсь вкусить то же самое чувство сполна и сейчас – когда темная река устремит воды ко мне и смоет меня в свои беспросветные глубины. Думаю, хотя бы на такую участь имеет право свинья, чей дикий труд взаправду завершен. Мне не терпится разорвать нежную плоть моей последней жертвы и одним ударом убить двоих.
Я не могу дождаться смерти.
Я больше не боюсь.
Помню, как работал в офисе, где атмосфера напряженности стала настолько сильной и всепроникающей, что едва ли можно было разглядеть что-нибудь дальше, чем на метр-другой в любом направлении. Это привело к значительным трудностям для тех из нас, кто пытался выполнять задачи, поставленные работодателем. Например, если по какой-то причине требовалось покинуть свое рабочее место и пробраться в другую часть здания, начинался сущий переполох – кому посильна такая задачка, когда видишь впереди себя на несколько жалких футов? За пределами данного ограниченного периметра – этого «кокона ясности», как я его называл, – все делалось затемненным, превращаясь в некое дрожащее марево, сквозь призму которого солидный и унылый декор офисов нашей компании казался искаженным напрочь, до неузнаваемости.
Люди постоянно натыкались друг на друга в узких проходах и сводчатых коридорах «Блейн Менеджмент», случались и перепалки – настолько скверным оказалось положение дел. Оно и немудрено – если что-то и получалось углядеть вблизи за маревом, то лишь очень неясную фигуру с размытым контуром лица, в лучшем случае напоминающего резиновую маску. Но в следующий же миг случалось неизбежное столкновение с кем-нибудь из коллег по работе – образ другого человека с гротескной четкостью вырисовывался на мглистом фоне. Напряжение пополам с недовольством заполонило офисы и проникло даже в самые сонные уголки компании, от архивных шкафов до полуподвальных помещений старого офисного здания, в котором компания «Блейн» была единственным арендатором.
