Их автомобильчик, маленький автомобильчик, казался игрушечным не столько из-за размера (так как он находился довольно далеко, чтобы я мог сравнить размеры транспортных средств), сколько именно из-за своего внешнего вида – не полноценная модель, а простой прямоугольник катился на шатких колесиках, без каких-либо аксессуаров, словно сделанный из пластмассы, выкрашенный ярко-красной краской. И от одного только этого ярко-кричащего красного цвета я был в еще большем ужасе, чем если бы цвет автомобильчика был менее ярким (пусть желтого, или белого, или какого-нибудь оттенка синего), так как яркая краска сама по себе бросалась в глаза на фоне серого пейзажа. Но затем внимание мое перешло от самой машиночки к тому, что находилось внутри.
До того момента я едва ли видел Маленьких Человечков хоть глазочком по-настоящему. Меня наполняло таинственным страхом изображение рожицы на дорожных знаках, оповещавших людей, то есть
– Ну, теперь ты видишь их? – спросил меня отец, скосив пристальный взгляд в зеркальце заднего вида, на что я ответил оглушительным молчанием.
– Папа задал тебе вопрос! – подключилась к разговору мать, – Отвечай, когда тебя спрашивают!
Но я продолжал вопиюще безмолвствовать, потому что не мог обсуждать с ними то, что увидел внутри автомобильчика. И в этом смысле меня трясло даже не столь от страха, сколь затошнило от того простодушного тона, которым отец спросил про них, будто они были чем-то само собой разумеющимся. И мне захотелось заорать на своих родителей, закричать с убийственной яростью, прося хоть о капле понимания. Как вообще могло такое быть, хотел бы я спросить, как вообще настоящие большие люди могли столь безмятежно и самодовольно относиться к факту существования Маленьких? Как могли они дарить своим детям подарки, будь то на дни рожденья или по любому другому поводу, зная при этом, что их подарки могут выглядеть в точности как тот самый автомобильчик и его пассажирчики? Пассажирчики эти были карикатурами на настоящих людей – двое взрослого вида, как мама и папа, на передних сиденьях, и двое детского вида, неподвижно посиживающие сзади (из-за дальнего расстояния я не мог разглядеть их половую принадлежность). Как вообще могли существовать такие игрушки, которые были бы копиями вещей, реальных для этих Маленьких Человечков, как, например, игрушечная миниатюрная кукольная духовочка, которая похожа на настоящую кухонную духовку, но при этом ничем бы не отличалась от духовочек, на которых готовят Маленькие Человечки в своих крохотных кухоньках в своем малюсеньком мирке? Даже если бы между ними были различия, любой ребенок мог бы задуматься: «Эта игрушечная духовочка выглядит почти как те, которые могут быть на кухнях у Маленьких Человечков». Как могут взрослые быть столь недальновидно-тупыми или же намеренно-зловредными, чтобы игнорировать данный факт, позволяя собственным детям играть с игрушками, схожими с реальными предметами быта Маленьких Человечков? И ведь любой ребенок при достижении им определенного возраста мог уже самостоятельно задуматься об этом же, и сколь чудовищным оказалось бы это осознание подобия собственных детских игрушек с сущностями мирка Маленькой Страны, включая самих живущих в ней Маленьких Человечков (если про них вообще можно сказать, что они «живые» с нашей человеческой точки зрения). И почему дети при взрослении не реагируют на данное открытие с теми же страхом и ненавистью, от которых трясся я сам?
Также я осознавал, что по практическим причинам наш реальный мир должен быть надежно отделен от Маленького мирка, так же, как в реальном мире территории стран надежно охраняются границами, таможнями и армиями друг от друга. Но пусть даже меня опять заклеймили бы как бесстыжего маленького упрямца уже не только родители, но и вообще каждый, с кем я поделился бы своими мыслями и чувствами, глубоко внутри себя я ощущал, что совсем иначе обстоят дела с границами нашего мира и мирка Человечков.
