— Не кому, а во что. Не верю, что Зейнаб могла подослать к тебе убийцу. Не верю, хоть убей, — склонившись ко мне так низко, что головы наши соприкоснулись, она, бросив быстрый взгляд по сторонам и убедившись, что нас никто не подслушивает, зашептала, — Подумай сама, зачем ей это? Ты — не наследница, а значит не соперница ни ей, ни сыну в борьбе за престол. Расправиться со мной? Помилуй, зачем ей покушаться на тебя, если за все эти годы у нее было огромное количество возможностей избавиться от меня? Нет, Фарах, думай, что хочешь, но это не Зейнаб, и я собираюсь немедленно отправиться к повелителю, чтобы просить его провести более тщательное расследование по этому поводу.
— Мамочка, а что, если ты ошибаешься? Всем ведь известно о том, что Гюльсюм была правой рукой Зейнаб ханым? — в глубине души, я была согласна с мнением матери, но считала своим долгом взвесить все "за" и "против".
— Знаешь, иногда, человека способны подвести не только руки, но и собственные глаза, уши, а в некоторых случаях и сердце. У меня нет никаких доказательств, и вам с отцом придется поверить мне на слово, но здесь что-то нечисто, и наш долг, как можно быстрее это выяснить.
Поцеловав меня в лоб, мама поднялась, и велев мне посидеть еще немного на виду, в сопровождении служанок покинула помещение.
Этой ситуацией не преминула тут же воспользоваться моя спасительница, которая отошла от подружек и сейчас опустилась на освободившееся место. Удивленная такой бесцеремонностью, я вопросительно уставилась на нее.
Красивая. Точеные черты несколько самоуверенного, на мой взгляд, лица, расплылись в искусственной улыбке, когда она потянулась к моей руке, лежащей в эту минуту на коленях и ободряюще похлопала по ней. Впрочем, она тут же с возгласом одернула свою ладонь, на которой появилась капелька крови. Это изумрудное кольцо, в очередной раз требовало своей "кровавой жертвы", к счастью, на этот раз ограничившись не моей плотью. Нет, все-таки нужно показать его ювелиру, иначе однажды, я рискую остаться без руки.
Радуясь тому, что подвернулся предлог избежать общения с девушкой, которая несмотря на то, что спасла мне жизнь странным образом раздражала, я поднялась:
— Покажите руку лекарше, пусть тщательно обработает ранку. Марал, — повернувшись к своей служанке, я бросила многозначительный взгляд на пострадавшую, — проследи за тем, чтобы все было сделано самым лучшим образом, не подведи, — и подобрав юбки спустилась с возвышения.
Марал, прошедшая суровую школу выживания в султанском гареме, не нуждалась в излишних наставлениях. Можно не сомневаться, что уже к вечеру, я буду знать о своей спасительнице абсолютно все, и самое главное — почему в момент нападения она, вопреки правилам находилась не на женской половине со всеми остальными, и, для чего ей понадобилось спасать мне жизнь, если я явно читаю в ее глазах ненависть?
Пытаясь собраться с мыслями, что было довольно сложно, когда вокруг тебя постоянно крутится толпа слуг, я воспользовалась первой же попавшейся возможностью и по привычке улизнула в сад. Мое "убежище" — самое большое и раскидистое дерево в саду, росло на прежнем месте. Бросив быстрый взгляд по сторонам, я, по привычке проворно взобралась на верх.
Словно волной накрыло меня нахлынувшими воспоминаниями о счастливых минутах, проведенных на этих ветвях, когда приходилось спасаться от очередного нагоняя Зейнаб-ханым, которая, казалось была одержима идеей довести меня своими вечными придирками до сумасшествия. Подумать только, как неожиданно, может судьба повернуться спиной к тем, кто, казалось бы, всегда будет оставаться на высоте… Еще вчера, все во дворце приходили в ужас от страха при одном только упоминании имени Зейнаб ханым, а сегодня… она униженная и оскорбленная брошена в сырую камеру зиндана, где в любую минуту по приказу хана, может быть казнена за измену.
Что-то во всей этой истории меня напрягало… Мама права, хатун нет смысла нам мстить, а значит проблема была либо в самой Гюльсюм, либо…
Задумавшись, я прислонилась спиной к могучему стволу, и не обращая внимания на парочку муравьев, облюбовавших мое платье, принялась по детской привычке задумчиво обрывать листья. Да, подумать, действительно было над чем…
* * * * *
Зейнаб, уставшая мерить шагами земляной пол сырой камеры, бессильно сползла по стене. Это конец. Всему, о чем мечтала, к чему стремилась, пришел такой бессмысленный конец. Змея, что она пригрела на груди ужалила так, что ей теперь никогда не оправиться. Каждый шорох, каждая тень, скользящая по стенам в тусклом свете, падающем из крошечного окошка под потолком заставляла вздрагивать от ужаса — глухонемые палачи умели двигаться бесшумно.
