Наргиз торжествовала, она вновь сумела перехитрить всех и использовать ситуацию себе на пользу, и поэтому она не заметила пару следящих за ней внимательных глаз, ни на миг не упускающих из виду ни ее, ни портрет, который она поспешила спрятать в складках развевающихся одежд.
Самонадеянная Наргиз понятия не имела о том, на краю какой пропасти пытается балансировать, достаточно лишь слегка ее подтолкнуть, и она полетит вниз.
Марал удовлетворенно улыбнулась и поспешила в покои юной госпожи, где, дождавшись ее прихода, со всеми подробностями расскажет обо всем, что ей удалось узнать.
В свои покои я возвращалась со странным чувством, что все мы — резные фигуры на черно-белой шахматной доске, а кто-то невидимый для нас скрывающийся в тени, осторожно переставляет эти фигуры так, как ему угодно.
Еще совсем недавно, сидящая на земляном полу темницы Зейнаб ханым клялась, что видела убийцу и готова рассказать обо всем хану, а спустя четверть часа, представ пред светлые очи своего супруга и повелителя, со странным упорством начала твердить о том, что никого не видела, и понятия не имеет почему Гюльсюм решила наброситься на меня. Она с таким упорством отрицала то, во что еще недавно пыталась убедить нас поверить, что невольно закралась мысль, о том, что некогда грозная баш кадыны чего-то смертельно боится. Чего-то или кого-то…
По возмущенному лицу Джабира легко, как в книге можно было прочесть отражение моих собственных мыслей. Похоже, что он, как и я, не слишком верил тому, в чем пыталась нас убедить его Валиде. Но хуже всего было то безразличие, которое неожиданно проявил к судьбе своей супруги наш отец. Мне показалось, он все уже давно для себя решил. Выслушав с безразличным видом сбивчивый рассказ матери своего старшего сына, в котором не было ни логики, ни смысла, он, не глядя ни на кого из нас, изъявил свою волю:
— Зейнаб. Более двадцати лет назад, мы, своею высочайшей милостью доверили тебе ведение гарема и установление порядка в нем, как делалось из поколения в поколение правителями нашей династии, и тебе, как никому другому, должно быть хорошо известно, чем чревато любое послабление с твоей стороны. Было совершено нападение, и не просто на какую-нибудь рабыню, а на мою дочь — свет очей моих. По закону, если не найден напавший, наказание должен понести тот, кто не сумел предотвратить злодеяние, повлекшее за собой смерть человека, женщины.
Зейнаб вздрогнула. Тон хана не предвещал ничего хорошего, он велит казнить ее и той же ночью поспешит утешиться в объятиях Бановши, сейчас сидевшей по левую руку от него и чуть позади, как было предписано в священной книге. Зейнаб уже давно мешает им, и сейчас, они наверняка воспользуются удобным предлогом и уберут ее. Ну и пусть. Лишь бы Джабир был в безопасности. Ради сына, она готова принять смерть тысячу раз.
Тем временем, Шахбаз-хан продолжал:
— Будь ты простой служанкой, Зейнаб, давно бы лишилась головы за свой промах, но, ты — мать моего наследника, а значит имеешь право на некоторое снисхождение, тем более, что об этом меня попросила и моя дорогая Бану, — он с нежностью взглянул на скромно сидящую фаворитку, которая довольно зарделась под пылким взглядом возлюбленного. Глядя на их нежности, Зейнаб едва не стошнило прямо на бесценные ковры, устилающие пол. Стараясь не показать слабости, он не сводила глаз с лица хана, провозглашающего ее приговор:
— Тебе будет сохранена жизнь, Зейнаб, более того, ты сможешь остаться во дворце, но… — он сделал многозначительную паузу, чтобы она смогла в полной мере осознать каждое произнесенное им слово, а затем продолжил, — управлять гаремом, отныне, ты не будешь. Обязанности баш кадыны, с этой самой минуты будет нести Бановша. Это ее приказы, вы будете выполнять беспрекословно, словно они мои, понятно?
Зейнаб бросила быстрый взгляд на соперницу, ожидая увидеть на ее лице торжество, и была несказанно удивлена, когда не увидела на нем ничего иного, как невероятное изумление и недоверие. Судя по всему, хан не счел необходимым поставить фаворитку в известность относительно своих решений, и она сейчас была удивлена и возмущена не меньше, чем сама Зейнаб.
Однако, решения хана были окончательными и обжалованию не подлежали. Никто не смел открыто возражать его воле, а потому, Бану пришлось скромно опустить голову вниз, надеясь получить от него объяснения ночью, когда он по обыкновению призовет ее к себе.
Мама и Зейнаб ханым были не единственными, кого решение хана повергло в изумление. Мы с братом переглянулись, и можете поверить, мысли что я прочитала на его лице, были абсолютно идентичны моим: ничего хорошего такая смена власти не сулила. Привыкшая повелевать, Зейнаб вряд ли когда-нибудь смирится с потерей статуса, а значит нам следует приготовиться к провокациям и грязным играм исподтишка.
