Письмо оказалось вполне в духе его преподобия. Он писал, что газета «Уотчмэн» всегда выступала против насилия и сейчас, разумеется, тоже его не оправдывала, однако бывают случаи, когда насилие является лишь симптомом глубокого социального возмущения, негодования и неуверенности. Взять, к примеру, недавнее происшествие в Нуллабаде. (В этом деле «возмущение, негодование и неуверенность» заключались в том, что два вора, не найдя опаловый браслет, который они намеревались украсть, в знак протеста прямо в постелях убили семерых мирно спавших обитателей дома.) Несомненно, бывают минуты, когда пролетариат сознает свою беспомощность в борьбе со злом, и не стоит удивляться, что наиболее страстные натуры не могут удержаться от личного протеста. (По мнению Роберта, Билл и Стэнли вряд ли сочтут хулиганов, с которыми они столкнулись в понедельник, «страстными натурами»; сам же он придерживался мнения, что называть разбитые стекла на всем первом этаже «Франчайза» «личным протестом» – значит, мягко говоря, недооценивать ситуацию.) Винить в бесчинствах («Уотчмэн» обожал эвфемизмы: беспокойство, непривилегированные, с задержкой развития, те, кому не повезло, – все это весь остальной мир называл «насилием», «бедняками», «умственно отсталыми», «проститутками»; если подумать, «Эк-Эмму» и «Уотчмэна» объединяла вера в то, что все проститутки – женщины с золотым сердцем, которым в жизни не очень повезло), – так вот, винить в бесчинствах нужно не тех, возможно, слегка запутавшихся персон, которые столь явно продемонстрировали свое недовольство, а представителей власти, чья слабость, некомпетентность и безразличие привели к несправедливо закрытому делу. Согласно английским традициям, справедливость не просто должна торжествовать, но торжество ее должно быть зримо каждому, и арена для этого – открытый суд.
– Какая, по его мнению, польза в том, чтобы заставить полицию зря потратить время, начав дело, явно обреченное на провал? – спросил Роберт Невила, читавшего письмо через его плечо.
– Пользу это принесло бы нам, – сказал Невил. – Об этом он, кажется, не подумал. Если магистрат прекратит дело, уже не получится закрыть глаза на подозрение, что его бедная израненная малютка лжет, ты так не думаешь? Ты уже дошел до ранений?
– Нет.
Ранения упоминались в конце. «Несчастное израненное тело» юной и невинной девочки, по словам его преподобия, служило прямым упреком закону, не сумевшему уберечь ее, а теперь не желавшему покарать виновных. То, как ведется это дело, требовало внимательного рассмотрения.
– Вот сотрудники Ярда обрадовались с утра, – сказал Роберт.
– Обрадуются после обеда, – поправил Невил.
– Почему после обеда?
– Никто в Ярде не станет читать такую чушь, как «Уотчмэн». Они увидят газету только после того, как кто-нибудь пришлет ее им днем.
Но, как выяснилось, в полиции газету все же видели. Грант ознакомился с ней в поезде. Он купил ее в газетном киоске вместе с тремя другими, не потому, что она ему нравилась, а потому что выбор был между ней и глянцевыми журналами с красотками в купальниках на обложке.
Роберт покинул контору, прихватив экземпляр «Уотчмэна», и отвез его во «Франчайз» вместе с выпуском «Эк-Эммы», явно утратившей интерес к истории Бетти Кейн. После последнего, довольно скромного письма в среду ее дело перестало упоминаться. Стояла прекрасная погода. Во дворе «Франчайза» росла ярко-зеленая трава, солнце, освещавшее грязно-белый фасад дома, придавало ему более благородный вид, а отраженный от розово-кирпичной стены свет наполнял обычно унылую гостиную радостным уютом. Все трое пребывали в приподнятом настроении. «Эк-Эмма» прекратила публичные нападки на обитательниц «Франчайза»; письмо епископа в результате оказалось не таким уж страшным; Алек Рэмсден работает в Ларборо и, конечно, рано или поздно спасет их, разыскав нужные факты; наступившее лето принесло с собой короткие светлые ночи; Стэнли оказался «чудесным малым»; вчера они снова посетили Милфорд согласно своему плану стать частью пейзажа, и ничего дурного не произошло, не считая угрюмых взглядов и нескольких громких высказываний. В общем, все могло быть куда хуже.
– К чему это приведет? – спросила миссис Шарп, постукивая тонким указательным пальцем по странице с письмами в «Уотчмэне».
– Думаю, ни к чему. Даже поклонники «Уотчмэна» сейчас косо поглядывают на епископа, насколько я понял. Он навредил себе, защищая Махони.
– А кто это? – спросила Марион.
– Неужто вы забыли Махони? Это ирландский «патриот», подкинувший бомбу в велосипедную корзину женщины на людной английской улице. От взрыва погибли четверо, в том числе сама хозяйка велосипеда, личность которой установили по обручальному кольцу. Епископ утверждал, что Махони не убийца, а просто запутался, сражаясь за угнетенное меньшинство – это он про ирландцев, хотите верьте, хотите нет, – и что не стоит заставлять его страдать за свои убеждения. Это даже «Уотчмэн» с трудом переварил, и я слышал, что с тех пор престиж епископа слегка пошатнулся.
