— Даже моя тьма любит тебя, Иса, — шепчу я, встречая ее бездонный взгляд, и огненная рия, протянув руку, накрывает своими бледными пальчиками мою ладонь. И снова это едва уловимое ощущение жжения, моя кожа горит, но я не уверен, что дело только в вырывающемся даже из магических оков, огненном даре Элейн. Я чувствую, как энергия струится сквозь наши сомкнутые ладони, и когда Иса убирает руку — целый рой разноцветный бабочек взымается под потолок, и она заливисто смеется, откидываясь на подушки, и наблюдая за их полетом. Когда бабочки рассеиваются, распадаясь на тысячи крошечных частиц, на нас проливается мерцающий, разноцветный дождь из переливающейся пыльцы, оставшейся от нашей слившейся магии.
— Мой огонь способен превратить твою тьму в нечто прекрасное, Кэлон, — повернув голову, серьезным и задумчивым голосом произносит она. — Может быть, это то, чего они боятся? Что вместе мы способны сделать так, что Боги будут больше не нужны ни Креону, ни Элиосу? Мы бы могли объединить наши земли, Кэлон... Мы могли бы править Иасом вместе, в мире и согласии.
— Черный жрец никогда не примет равноправные отношения с женщиной, — произношу, глядя, как угасает безмятежность в аметистовых глазах Мандисы. — Правитель должен быть единым, принцесса, — твердо добавляю я, зарываясь пальцами в шелковистые волосы.
— Значит, война? — уклоняясь от моего прикосновения, спрашивает Иса.
— Ты можешь быть моей Королевoй, моей Госпожой, но власть и все решения должны принадлежать мужчине. Ты Избранная Ори, Иса, но не совсем правильно понимаешь цель и смысл того, о чем гласит предсказание оракула.
— Я должна спасти свой народ, — поджав губы, упрямо произносит Мандиса. — Они верят в меня, Кэлон. И как только кольцо будет снято, я вернусь в Элиос, чтобы исполнить свое предназначение.
Упрямая девчонка. Но, признаться, мне нравится ее самоуверенность.
— Я смогу убедить тебя остаться, — заявляю я.
— Пока у тебя не очень получается, — мрачно замечает Мандиса, и тут ей нужно отдать дoлжное — она права.
— Ты просто не даешь мне шанса, принцесса.
— Он у тебя был. И не один. — Покачала голoвой Иса. — Твой Бог наглядно продемонстрировал то, что меня ждет в обозримом будущем. И, если ты служишь ему, то твой выбор очевиден, и он явно не в мою пользу.
— Ты многого не понимаешь, Иса, — хмуро произношу я.
— Я хочу, чтобы ты ушел. Не могу тебя видеть, — выдыхает она, переворачиваясь на спину и глядя в потолок, снова разозлив меня своим упорством. — Я так устала от игр Богов, темных, светлых. От мужского превосходства, от твоей лжи, от насилия и боли. Ты ничем не отличаешься от Саха и Миноры. Вам всем что-то нужно от меня. И каждый из вас, так или иначе, пытается меня использовать в своих целях, — она делает судорожный вздох и продолжает надломленным голосом. — Ты спрашивал меня… много раз спрашивал, почему я предала тебя. Почему просила Нуриэля убить тебя. Я не могу больше носить это в себе. Скажи мне, Кэлон... У тебя есть предположения? О чем ты думал, в чем обвинял меня, когда вонзал кинжал в мою грудь? Чем ты оправдал свое преступление? Ревность, злость? Или это случилось в приступе гнева, и ты не отдавал отчет своим действиям?
Мой взгляд застыл на ее напряженном профиле. Сотни лет не умоляют той боли и всепоглощающей ярости, которая владела мнoй тогда. Я укротил ее, смирился, но не забыл… Βремя для меня течет иначе. Сознание жрецa не знает покоя. Мы никогда не спим, переживая каждый момент прошлого и настоящего — сейчас, каждое мгновение, снова и снова. Замкнутый круг, внутри которого мы вращаемся в лабиринтах нашей памяти в поисках выхода, освобождения, которого нет. Как нет и забвения, для таких, как я.
— Нуриэль пришел ко мне и сказал, что ты просила казнить меня, приговорить к смерти, обвинив в том, что я тебя соблазнил, — произношу я, погружаясь в тяжелые образы прoшлого.
— И ты поверил ему?
— Нет. Не поверил, — отрицательно качнув головой, холодно отвечаю я. Иса опускает ресницы, тяжело дыша. Ей тоже больно. Мы слишком много пережили, но исправить ничего нельзя. Только простить и отпустить.
Я сделал это. Еще в нейтральных землях, когда она смотрела на меня сияющими глазами, как на единственного мужчину, которого избрало ее сердце. Желание верить ей и защищать всегда было сильнее, чем гнев или мучительная ревность, которую она заставляла меня испытывать.
— Я не поверил ему, Иса. — повторяю я, сглотнув образовавшийся в горле комoк, и не отводя взгляд, от ее подрагивающих ресниц, — Пока не увидел. Не прочитал в памяти Нуриэля то, что ты говорила ему. Ты сняла браслет, и твое сердце сделало выбор. Разве могут быть другие причины?
— Я могла снять его в любой момент, Кэлон. Почему я сделала это именно тогда? — повернув голову, она открыла глаза и посмотрела на меня, заставив оцепенеть от концентрации боли, ударившей мне прямо в сердце. — Попробуй вспомнить, отмотай назад, Кэл. Что ты сделал?
