Но посмотрим, с какими прошениями обращаются люди к этим святым. Укажите мне хоть одно из них, которое бы не имело ничего общего с глупостью. Скажите, пожалуйста, видели ли вы среди стольких благочестивых приношений, сплошь покрывающих стены церквей, вплоть до потолка, – видели ли вы, спрашиваю я, хоть раз такое приношение, которое бы сделано было кем-либо в благодарность за исцеление от глупости? – за то, скажем к примеру, что человек стал умнее бревна? Посмотрите! Один чуть не утонул – и выплыл; другой едва не умер от раны – но выздоровел; третьему удалось спастись бегством – столько же удачно, как и браво, – с поля сражения, в то время как прочие соратники продолжали сражаться; четвертому удалось ускользнуть от петли, по милости какого-либо святого, покровителя воров, для того чтобы снова подвизаться над облегчением чересчур обремененных карманов; пятому посчастливилось вырваться из тюрьмы; шестой выздоровел от лихорадки, к великому огорчению доктора; седьмой, вместо того чтобы умереть от подсыпанного ему яда, получил лишь исцеление от запора, чем вовсе не была обрадована его жена, потеряв даром и хлопоты, и деньги; восьмой перевернулся вместе с экипажем, но остались целы лошади; девятый попал под обрушившуюся стену, но остался жив; десятому посчастливилось ускользнуть из рук разъяренного мужа обольщенной им женщины. Хоть бы кто поблагодарил за избавление от глупости!.. Еще бы! Быть свободным от ума – это такое счастье, что ото всего, от чего угодно, будут открещиваться люди, только не от глупости.
Но к чему пускаться в этот океан суеверий? «Будь у меня сто языков и сто уст, будь у меня железное горло, мне и тогда не описать всех типов глупцов, не перечислить всех видов и оттенков глупости»[54]. Да, до крайности переполнена жизнь всех христиан подобными нелепицами. А их, меж тем, не только допускают с легким сердцем священнослужители, но еще и поощряют. Для них ведь не тайна – проистекающий отсюда прибыток.
Теперь представьте себе, что вдруг явился бы какой-нибудь непрошеный мудрец и стал бы во всеуслышание проповедовать в таком роде: «Хорошо живи, и ты не погибнешь; ты искупишь свои грехи, если к пожертвованной лепте присоединишь отвращение к дурным делам, слезы сокрушения, бдения, молитвы, посты и если вдобавок совершенно изменишь свою жизнь; ты обретешь покровительство такого-то святого, если будешь подражать его жизни». Если, говорю я, начал бы этот мудрец развивать такую философию, то предоставляю вам самим представить себе, какую бы смуту вызвал он в душах людей, почивавших до той минуты на лаврах благополучия.
К этой же компании принадлежат и те, что еще при жизни так заняты своими похоронами, что заранее определяют все до мельчайших подробностей: и сколько факелов должно быть в процессии, и сколько провожатых в трауре, сколько певчих, сколько наемных плакальщиков, – как будто они в состоянии будут видеть это зрелище или будут краснеть, если их труп будет погребен без должной торжественности. Они хлопочут, точь-в-точь как только что выбранные эдилы об устройстве игр и угощений для народа.
Как я ни спешу, но не могу все-таки обойти молчанием и тех, которые, ничем не отличаясь от последнего сапожника, любят тем не менее бахвалиться знатным происхождением. Один возводит свой род к Энею, другой к Бруту, третий к Артуру. Выставляют напоказ статуи и портреты своих предков; перечисляют своих дедов и прадедов, припоминают старинные фамильные прозвища. Право же, немногим отличаются сами они от бессловесных статуй. Это отнюдь, однако, не мешает им, при любезном содействии ласковой Филавтии, чувствовать себя на вершине благополучия. И нет недостатка в дураках, которые готовы смотреть на этих скотов чуть не как на богов.
Что, впрочем, говорю я о двух видах тщеславия, точно не на каждом шагу создает эта Филавтия счастливцев самыми разнообразными способами? Вот человек – безобразнее обезьяны, а ведь себе представляется красавцем, что твой Нирей. Другой, которому удалось начертить циркулем три кривых, считает себя едва ли не Эвклидом. Третий мнит себя новым Гермогеном, хотя бы пел хуже петуха, а в музыке смыслил не более осла.
Есть еще один, несравненно более приятный вид помешательства. Есть господа, которые считают себя вправе хвастаться талантами своих слуг как своими собственными. Таков, например, тот счастливый богач, о котором говорит Сенека. Собираясь рассказать какую-нибудь историю, он окружал себя рабами, которые должны были подсказывать ему собственные имена. Как ни дряхл был этот господин – в чем душа! – но я уверен, он не поколебался бы ни на мгновение выйти на единоборство с силачом, вполне полагаясь на мускулы своих многочисленных рабов.
