Домой парень возвращался с переполненной головой эмоциями, наблюдая за убегающей вперёд собственной тенью, которая играясь, подпрыгивала и снова оказывалась позади тела. Голова сама повернулась в сторону соседнего дома, чтобы ещё раз напомнить о знакомом окне, которое так старательно пыталось забыть. И в тот же момент, как глаза поймали яркий свет в том проклятом окне, разум опустел, растеряв все те хорошие мысли, приобретённые за день. Неужели всё это было напрасно?
И был вечер, и было утро: день пятый.
Филипп стоял среди деревьев, в тёмном туманном лесу и всё то время, пока он был в дороге, отвлекался на густой и тёплый полупрозрачный пар, выходящий у него изо рта. Капли воды после недавно прошедшего ливня стучали по высыхающим твёрдым стволам могучих елей, кажется, смешиваясь и становясь единым целым с опустившейся на землю размытой скатертью, окутавшей собой всё материальное, и, наверное, даже духовное.
Тропинка же была видна, несмотря на тусклый, еле-еле просачивающийся сквозь старую замочную скважину свет уходящего за горизонт солнца, представляя собой незаменимого проводника в столь отдалённом, судя по незнакомым пейзажам, месте. Невидимая, но по ощущениям приятная и гладкая сияющая рука осторожно касалась спины парня, чуть подталкивала его вперёд. А он был даже не против, наоборот, движимое им чувство неизвестности добавляло каждому его шагу уверенности перед невиданными иллюзиями в этой бескрайней безнадёжной пустоте.
– Возьми её! – сказал приятный женский голос позади. Это был лишь звук без какой-либо материальный оболочки, поэтому, сколько не оглядывайся, сказавшую эти слова было не найти. А нужно ли?
– Хорошо… – Филипп не собирался противоречить законам чужого мира и принял правила этой игры, прошептав себе под нос своё согласие, будучи полностью уверенным в то, что его слова всё равно услышат.
Он закрыл глаза, вытянул свою правую слегка дрожащую от неуверенности руку вперёд и затаил дыхание в ожидании каких-нибудь действий со стороны неизвестных людей.
Снова взглянув на туман, по телу пробежали мурашки, когда вместо бескрайней серой бездны перед собой Филипп увидел пожимающего его правую руку повешенного мужчину. Определить пол удалось только благодаря одежде на тощем и сияющем на солнце скелете с петлёй на шее.
– Привет… – прошептал мертвец, скрепя зубами.
– Привет… – ответил подросток, не спуская глаз с самого необычного рукопожатия в его жизни.
Любой другой уже бы давно отдёрнул руку назад, приложив все свои силы, отпрыгнул назад и бросил бы этого человека одного, стараясь как можно быстрее забыть этот неприятный эпизод… Но Филипп, лишь только крепче стоя на ногах, продолжал держать костлявую руку висящего перед его глазами мужчины.
– Брось это, парень, – поднявшийся вверх туман заглатывал ноги неизвестного висельника, пытаясь захоронить его под землёй, – я же утяну тебя за собой, ты что делаешь?
– Ни за что!
И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма. И был вечер, и было утро: день шестый.
Шорох от медленно скатывающейся с угла кровати штор не давал заснуть уже несколько часов, создавая единственный улавливаемый шум в комнате, если не во всей тихой квартире. Но, внезапно, три следующих друг за другом стука капель по тонкому навесу над окном стали причиной выплеска необычных чувств, разогнав какие-то скучные и меланхоличные мысли от бессонницы, сумев разогреть и разогнать кровь по всему уставшему под вечер телу. И снова, кап, кап. Непродолжительный перерыв для некоторых раздумий прервали ещё две разбившиеся об стальную пластину ледяные капли покинувшего, но ненадолго, дождя. После всех посторонних звуков, Филипп сумел сосчитать про себя до двух, прежде чем шесть маленьких хлопков по ту сторону окна развернут голову испугавшегося подростка. Снова тишина и два стука. Три еле доносящихся щелчка секундой стрелки настенных часов и очередные две капли воды снова бьются об навес. А вот после отсчёта двух секунд, молодой человек, вдруг, заснул, сам того не заметив.
Так совершены небо и земля и все воинство их.
И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмый от всех дел Своих, которые делал.
Жар тела был невыносим вместе с вечно неправильно лежащим одеялом. Даже постоянно выкидывая ноги вперёд и подбрасывая одеяло, было не вернуть некогда расслабляющую прохладу и возможность, наконец, заснуть. Часы наедине с пустой сине-жёлтой комнатой превращались в невыносимую пытку бессонницей, где лишь в тупом наблюдении за самым обычным потолком есть спасение от бесконечных пробуждений.
