– Хотелось бы мне, чтобы ты выяснил, почему я ей так не нравлюсь, Филип. – Уильям снова заговорил об этом недели через две после злополучного предложения; бедному юноше казалось, будто манеры Эстер свидетельствовали о том, что, несмотря на отказ, он не был ей неприятен, и, поскольку их отношения с Филипом вновь наладились, Коулсон стал часто захаживать к своему компаньону в надежде, что тот сможет разобраться в происходившем между ним и Эстер. – Я подхожу ей по возрасту, ведь разница между нами менее двух месяцев; да и мало кто в Монксхэйвене сможет обеспечить ей лучшее будущее; мою семью она тоже знает – мы с ней почти кузены; я и сам был бы рад быть сыном ее матери, да и дурного слова обо мне никто в городе не скажет. Между вами ведь ничего нет, Филип?
– Я много раз говорил тебе, что мы с Эстер как брат и сестра. Она увлечена мной не больше, чем я ею. Тебе придется довольствоваться этим ответом, ведь больше я об этом говорить не намерен.
– Не сердись, Филип; знал бы ты, что такое любовь, тебе тоже постоянно бы всякое мерещилось.
– Возможно, – ответил Хепберн. – Но не думаю, что я постоянно рассказывал бы о том, что мне мерещится.
– Я больше не буду беспокоить тебя из-за этого – только выясни у Эстер, почему я ей не нравлюсь. Я всегда буду ходить с ней в часовню, если ей так этого хочется. Просто спроси у нее, Филип.
– Мне как-то неловко вмешиваться в ваши дела, – проворчал Хепберн.
– Но ты ведь сказал, что вы с ней как брат и сестра, а брат может спрашивать у сестры о чем угодно.
– Ладно, ладно, – ответил Филип. – Посмотрю, что можно сделать; но не думаю, что тут у тебя есть шанс, парень. Эстер к тебе не тянет, а влечение в любви решает гораздо больше, чем рассудок.
И все же Филип не отваживался заговорить на эту тему с Эстер, хотя и не мог объяснить такую нерешительность ничем, кроме упомянутой неловкости. Но Коулсон был ему по-настоящему симпатичен, и он хотел помочь товарищу, пусть и был почти уверен в том, что это ни к чему не приведет. Ища подходящий момент для подобного разговора, однажды воскресным вечером Филип застал мать Эстер отдыхающей в одиночестве.
Когда молодой человек вошел, Элис сидела у окна, читая свою Библию. Она поприветствовала Филипа – коротко, но довольно сердечно, учитывая ее немногословность. Сняв очки, женщина заложила ими страницу, на которой остановилась, после чего, пересев в кресле так, чтобы смотреть Хепберну в лицо, произнесла:
– Добрый день, юноша! Как дела? Впрочем, сегодня, конечно же, неподходящий день для разговоров о мирском. Теперь-то я тебя, конечно, только по воскресеньям и вижу, но все равно в день Господень не пристало о таком говорить. Так что скажи, как дела в магазине, и оставим эту суетную беседу.
– В магазине все отлично, благодарю вас, матушка. Впрочем, Коулсон мог бы рассказать вам об этом в любой день.
– Я бы предпочла услышать это от тебя, Филип. Коулсон и со своими-то делами не может разобраться, не говоря уже о делах магазина, с которым и Джону с Джеремайей справляться было не так уж просто и который они вверили вам двоим. У меня не хватает терпения на Коулсона.
– Почему? Он славный парень, каких в Монксхэйвене еще поискать.
– Возможно. Вот только зубы мудрости у него еще не прорезались. Хотя дурных людей вроде него на свете, конечно, немало.
– Ага, есть и подурнее. Но пускай Коулсон и не всегда смекалист, он надежный человек; я бы скорее положился на него, чем на любого другого юношу его возраста, живущего в Монксхэйвене.
– Я знаю человека, который во многом надежнее его, Филип!
Произнесено это было таким тоном, что Хепберн не мог не понять: речь идет о нем, а потому ответил прямо:
– Если вы говорите обо мне, матушка, то не стану отрицать: кое в чем я более сведущ, чем Коулсон. В юности у меня было немало свободного времени, и, пока отец был жив, я учился в хорошей школе.
– Эх, юноша! Человеку в жизни помогает не учеба, не знания и не чтение книг. Ему помогает врожденная смекалка. И девицу учебой, знаниями и прочитанными томами не завоюешь. Есть вещи, которых не выразить словами.
– Вот об этом-то я Коулсону и сказал! – быстро произнес Филип. – Он страдает из-за того, что Эстер дала ему от ворот поворот, и пришел поговорить об этом со мной.
– И что ты ему ответил? – спросила Элис.
Ее глубоко посаженные глаза заблестели так, словно она пыталась прочесть что-то по лицу Филипа. Он, решив, что настал идеальный момент исполнить просьбу Коулсона наилучшим образом, произнес:
– Ответил, что помогу ему в меру своих сил…
– Правда? Люди, как говорится, довольно странные создания, – тихо пробормотала Элис.
– Но еще сказал, что влечение в любви важнее всего, – продолжил Филип, – и что, возможно, достучаться до Эстер ему будет трудно, раз уж ее к нему не влечет. Хотя мне, конечно, хотелось бы, чтобы она хорошенько все обдумала; Уильям так хочет ее завоевать, что, думаю, совсем изведется, если все будет продолжаться в том же духе.
– В том же духе все продолжаться не будет, – произнесла Элис мрачно-пророческим тоном.
