Дэниел всегда интересовался чужими делами, а теперь и вовсе собирал обрывки любых новостей, которые могли заинтересовать Сильвию и вывести ее из состояния безразличия ко всему. Быть может, он считал, что поступил неразумно, одобрив помолвку дочери и Кинрейда, ведь Дэниел привык судить по конечному результату; еще больше он сожалел о том, что поощрял ухажера, чья безвременная кончина так повлияла на его единственного ребенка, а потому вовсе не горел желанием сообщать жене, как далеко все зашло в ее отсутствие. Робсон даже попросил Сильвию держать все в тайне, ведь переносить немые укоры жены ему было очень тяжело, пусть даже он от них и отмахивался.
– Не надо злить твою матушку, рассказывая ей о том, как часто приходил к нам Кинрейд, – сказал однажды Робсон дочери. – Она может решить, что он захаживал к тебе, моя бедняжка, а это может всерьез ее раздосадовать, ведь она придерживается весьма строгих взглядов во всем, что касается брака. Да и силы ее восстановятся окончательно только к лету, и мне очень не хотелось бы ее тревожить. Давай не будем об этом распространяться.
– Хотела бы я, чтобы матушка в те дни была здесь, – ответила Сильвия. – Она бы тогда и без меня все знала.
– Выше нос, девочка, – попытался ободрить ее отец. – Оно к лучшему, что все сложилось именно так. Ты быстрее все переживешь, если тебе не с кем будет это обсуждать. А уж я эту тему больше поднимать не буду.
Дэниел сдержал обещание; лишь странная нежность слышалась в его голосе, когда он заговаривал с дочерью; почти стесняясь самого себя, Робсон немедленно отправлялся искать Сильвию, если не обнаруживал ее там, где ожидал; эта забота, безделушки, подаренные отцом, обрывки новостей, которые он приносил ей, надеясь порадовать, – все это запало девушке глубоко в душу.
– Как думаете, о чем сейчас говорят в Монксхэйвене? – едва сняв плащ, сказал Дэниел жене и дочери в тот день, когда услышал об успехах Филипа. – А о том, женушка, что имя твоего племянника, Филипа Хепберна, теперь написано четырехдюймовыми золотыми буквами на двери магазина Фостеров! Братья отошли от дел, и теперь магазином заправляют Филип с Коулсоном!
– Вот, значит, зачем он ездил в Лондон, – ответила Белл, куда более довольная, чем хотела показать.
– Четырехдюймовыми, точно говорю! Сперва-то я обо всем услышал в «Гнедом скакуне», но решил, что тебя это не удовлетворит, и потому пошел сам на все посмотреть. Говорят, Грегори Джонс, жестянщик, лично изготовил буквы в Йорке, ведь на меньшее старый Джеремайя не соглашался. Филип теперь будет зарабатывать по несколько сотен в год.
– Я бы сказала, что за ним будут стоять Фостеры, получая бо́льшую часть дохода, – заметила Белл.
– Ага, ага; но, полагаю, так и должно быть, ведь ребятам сперва нужно во всем разобраться, девочка моя! – произнес Дэниел, обращаясь к Сильвии. – В следующий рыночный день я возьму тебя в город, просто чтобы ты сама все увидела. Куплю тебе красивую ленту для кос в магазине, которым теперь владеет твой кузен.
Должно быть, Сильвии вспомнилась другая лента – та, что украшала ее волосы, а затем была разрезана пополам, ибо, услышав слова Дэниела, девушка оцепенела.
– Я не могу туда пойти, и лента мне не нужна; но все равно, отец, большое тебе спасибо.
Мать прочла ее мысли, и сердце Белл наполнилось болью. Однако она ничего не сказала – лишь принялась подробнее расспрашивать мужа об успехах Филипа. Сильвия пару раз присоединилась к их разговору – впрочем, в ее словах была лишь легкая тень любопытства; наконец утомленная девушка отправилась спать. После ее ухода родители некоторое время сидели молча. Затем Дэниел нарушил тишину, заметив, что уже почти девять и что темнеет теперь поздно; он говорил таким тоном, словно желал оправдать дочь и утешить жену и самого себя. Ничего не ответив, Белл взяла свою пряжу, чтобы ее спрятать.
Дэниел вновь заговорил:
– Одно время мне казалось, что Филипу нравится наша Сильви.
Пару минут Белл молчала. Затем, зная о случившемся с их дочерью меньше, чем муж, но интуитивно понимая ее лучше, она произнесла:
– Если ты думаешь об их женитьбе, то пройдет еще немало времени, прежде чем наша печальная бедняжка сможет найти себе нового возлюбленного.
– Я ничего не говорил о любви, – ответил Дэниел, будто воспринял слова жены как упрек. – Вечно у женщин на уме любовь да замужество. Я лишь сказал, что Филипу когда-то нравилась наша Сильви – и, как мне кажется, нравится до сих пор; а он вскорости будет получать по две сотни фунтов в год. О любви я не сказал ни слова.
Деловым приготовлениям Хепберна и Коулсона сопутствовало немало домашних хлопот.
Привыкшие опекать окружающих с некоторой назойливостью, Фостеры решили, что всем обитателям жилища Роуз следовало перебраться в дом при магазине и что Элис при помощи умелой служанки нужно и дальше исполнять роль хозяйки, а Филипу с Коулсоном – жить там в качестве постояльцев.
