Сев, она утерла горючие слезы, которые с таким трудом текут из глаз пожилых людей. Мать и дочь горевали, пытаясь ободрить и утешить друг друга, но тем самым лишая свои сердца надежды; они просидели до наступления февральского вечера; из-за непрекращающегося дождя сумерки сгустились раньше обычного; тоску двух женщин усугублял вой дувших с пустошей ветров, чьи стоны за окном напоминали стенания человека в невыносимой агонии. Филип тем временем спешил обратно в Монксхэйвен. Зонта у него с собой не было, и бо́льшую часть пути он проделал под проливным дождем; впрочем, молодой человек был рад такой погоде: благодаря ей люди сидели по домам, а ему не хотелось ни с кем встречаться; Филипу нужно было время, чтобы как следует обдумать свои планы. Город словно погрузился в траур. Спасение моряков определенно имело в народе широкую поддержку; последующее же насилие (которое, по правде говоря, после ухода Дэниела достигло куда бо́льших масштабов, чем было описано) в целом было воспринято как заслуженное наказание, как дикое правосудие, обрушившееся на головы вербовщиков и их прихвостней. Иными словами, горожане были против решительных шагов, предпринятых местными судебными властями, которые, получив жалобу от морских офицеров, руководивших службой вербовки, вызвали ополченцев из района, расположенного в глубине страны, и те, встав в нескольких милях от города, вскоре подавили бунт, который, пусть и более вяло, продолжался все воскресное утро; бо́льшая часть погибшего имущества была уничтожена еще накануне вечером. Впрочем, сомневаться, что с наступлением вечера насилие возобновится, не приходилось: у наиболее отчаянных горожан и разъяренных моряков был целый день на размышления о совершенной в их отношении несправедливости и на разработку решительных планов мести. Так что предпринятые властями суровые меры были вполне оправданы, как по их собственной оценке, так и с точки зрения людей, живущих в наше время и смотрящих на эту ситуацию хладнокровно. Однако в те дни случившееся привело народ в ярость; лишенные возможности действовать, люди сидели по домам, погрузившись в мрачные мысли. Поэтому Филипа как представителя семьи, глава которой теперь страдал за общее дело, встретили бы с гораздо большей симпатией и даже почетом, чем он, бросавший по сторонам взгляды в страхе, что на него будут смотреть как на родственника человека, которого несколько часов назад с позором бросили в тюрьму, мог себе представить. И все же, несмотря на собственную боязнь стать объектом колкостей и осуждения, Хепберн ни за что бы не поступил иначе, чем подобало настоящему, бесстрашному другу. Это не позволили бы ему врожденные верность и постоянство, даже если бы он не питал каких-то особых чувств к Сильвии.
Филип знал, что должен находиться в магазине, где его ждала неоконченная работа; однако в тот миг молодой человек не вынес бы мучительной необходимости объяснять все не слишком сообразительному и не особо умевшему выражать сочувствие Коулсону.
Потому Филип отправился в контору к мистеру Донкину, самому уважаемому адвокату в Монксхэйвене, к которому они уже обращались для оформления документов, связанных с передачей братьями Джоном и Джеремайей Фостерами магазина в собственность Хепберну и Коулсону и заключением партнерства между последними.
Благодаря этому делу мистер Донкин знал Филипа. Впрочем, в Монксхэйвене почти все были знакомы; даже не общаясь, люди имели представление о внешности и репутации большей части тех, кого встречали на улице. Мистер Донкин был высокого мнения о Филипе; возможно, именно поэтому он принял молодого человека почти сразу, хотя другим клиентам из города и окрестностей приходилось подолгу ждать приглашения.
Филипа проводили в кабинет. Мистер Донкин сидел, сдвинув очки на лоб; он приготовился выслушать посетителя и внимательно наблюдал за выражением его лица.
– Добрый день, мистер Хепберн!
– Добрый день, сэр.
Филип мешкал, не зная, с чего начать. Мистер Донкин стал нетерпеливо постукивать пальцами по столу, и юноша, чувства которого обострились, верно истолковал этот жест.
– Прошу вас, сэр… я пришел поговорить о Дэниеле Робсоне с фермы Хэйтерсбэнк.
– О Дэниеле Робсоне? – произнес мистер Донкин и сделал короткую паузу, как бы предлагая посетителю продолжать.
– Да, сэр. Его взяли под стражу из-за субботней истории с вербовщиками, сэр.
– И правда! То-то мне это имя показалось знакомым. – Лицо мистера Донкина стало более серьезным и сосредоточенным. Внезапно он поднял на Филипа взгляд и произнес: – Вам известно, что я секретарь суда?
– Нет, сэр, – ответил молодой человек многозначительным тоном. – И что же?
– Что ж, являясь секретарем суда, я не могу предоставить вам услуги по защите осужденного или подлежащего осуждению им лица.
– Мне очень жаль, сэр, очень!
Сказав это, Филип снова замолчал. Пауза продолжалась довольно долго, и адвокат почувствовал нетерпение.
– Что ж, мистер Хепберн, вы хотите мне еще что-нибудь сказать?
