Впрочем, он и его товарищи немедленно сложили два и два; в таком маленьком городке, как Монксхэйвен, родственные связи или даже просто симпатии между людьми были известны всем, так что причина визита Филипа в Хэйтерсбэнк стала для них совершенно очевидной.
– Второй не мог далеко уйти, – сказал другой констебль. – Внизу на столе его тарелка с едой; а мистер Хепберн обогнал меня на выходе из Монксхэйвена.
– Здесь он, здесь! – воскликнул первый констебль и попытался вытащить Дэниела за ноги из-под кровати. – Попался!
Фермер яростно пинался и покинул укрытие наименее постыдным способом – выбрался оттуда сам.
Отряхнувшись, он повернулся к констеблям.
– Зря я прятался; это была его идея, – произнес Дэниел, указывая большим пальцем на Филипа. – Я готов ответить за то, что сделал. Могу поспорить, у вас есть ордер, ведь судьи обожают выписывать бумажки после драки.
Впрочем, несмотря на эту браваду, он явно был потрясен: Филип видел, что лицо дяди побелело как мел и он весь словно сжался.
– Не нужно кандалов, – сказал Хепберн, вкладывая деньги констеблю в руку. – Вы и так сможете за ним уследить.
Услышав шепот племянника, Дэниел резко обернулся к нему.
– Пускай, мой мальчик, пускай, – произнес он. – В тюрьме мне будет приятно поразмышлять о двух здоровых парнях, которые так испугались мужика, спасшего субботним вечером честных моряков, что заковали его в цепи, хотя в День святого Мартина этому мужику, страдающему ревматизмом, исполнится шестьдесят два года.
Впрочем, Робсону сложно было продолжать браваду, когда его вели как пленника через собственное жилище, а его жена тряслась всем телом, стараясь не выдать своих эмоций до того, как он покинет дом; Сильвия стояла рядом с матерью, обняв ее за талию и гладя ее сморщенные пальцы, которыми та все время неосознанно шевелила. Кестер угрюмо стоял в углу.
При виде констеблей, ведших ее мужа вниз по лестнице, Белл содрогнулась. Несколько раз она открыла рот, словно желала что-то сказать, но не знала, что именно. Вспухшие губы и прекрасные, исполненные вызова глаза Сильвии придали ее лицу совершенно новое выражение – бессильной ярости.
– Думаю, я могу поцеловать свою женушку, – сказал Дэниел, останавливаясь рядом с Белл.
– Ох, Дэннел, Дэннел! – воскликнула та, распахивая объятия. – Дэннел, Дэннел, мой дорогой!
Трясясь от рыданий, она положила голову ему на плечо, словно он был ее единственной опорой и утешением.
– Ну же, женушка, ну же! – произнес фермер. – Наверное, если бы я был повинен в убийстве, и то было бы меньше шуму; и все же, как я и говорил, я не стыжусь того, что сделал. Ну-ка, Сильви, забери свою мать, девочка, ведь если я сделаю это сам, то неровен час тоже расплачусь, – добавил он дрожащим голосом, однако затем, взяв себя в руки, сказал, целуя жену: – Прощай, старушка, и не падай духом; к своему возвращению я хочу видеть тебя сильной и цветущей. Прощай, девочка; заботься о матери и, если понадобится, обращайся к Филипу за советом.
Констебли вывели Робсона за порог; женщины пронзительно закричали; впрочем, через пару минут им пришлось замолчать, ведь один из констеблей вернулся, снял шляпу при виде их безутешного горя и произнес:
– Он хочет сказать что-то дочери.
Дэниел и второй констебль остановились ярдах в десяти от дома. Сильвия, торопливо утерев слезы передником, выскочила во двор и, подбежав к отцу, бросилась ему на шею и опять разрыдалась.
– Тише, тише, моя девочка, – постарался успокоить ее Робсон. – Ты должна быть утешением для матери. Тише, тише, а то ты так и не услышишь, что я хочу тебе сказать. Сильви, девочка моя, мне очень жаль, что я был резок с тобой вчера вечером; прошу у тебя прощения за грубость и за то, что тебе пришлось вчера уснуть с болью в сердце. Не вспоминай больше об этом, а меня извини, коль уж я тебя покидаю.
– Ох, отец-отец!
Это было все, что смогла сказать Сильвия; наконец, когда констебли уже собирались силой оттащить ее от Робсона, Филип взял кузину за руку и бережно отвел обратно к плачущей матери.
Некоторое время в маленькой кухне раздавались лишь всхлипы и причитания женщин. Филип стоял в молчании; он искренне сочувствовал их горю, но все же старался придумать, что делать дальше. Кестер, поворчав из-за того, что Сильвия не позволила ему нанести констеблям удар, который, по его мнению, мог спасти хозяина, ушел в хлев – место, где он размышлял и искал утешения; добряк рассчитывал обрести его прежде, чем возьмется за работу, которую Дэниел в то утро со странной предусмотрительностью задал ему на два-три дня вперед – срок, к окончанию которого фермер, по расчетам Кестера, вновь окажется на свободе. Остальные в своем невежестве и неопытности думали так же.
