Сперва Свен потихоньку тщательно изучил черные пластинки, из которых получалась Музыка Три из них были безжалостно раскрошены в труху в процессе экспериментов. Тайна спряталась надежно. Пришлось прибегнуть к помощи взрослых.
— Вот здесь не так... и вот здесь. — Свен взмок и покраснел, пытаясь объяснить правильно. Как нужно изменить Музыку, спрятанную внутри лаково сияющей черноты. Бабушка сначала только недоуменно хмурилась. Потом поняла.
— Нельзя менять, милый. Эта музыка уже записана. Видишь? — бабушкин коричневый палец скользнул по круговой царапине, коверкающей безупречность черноты.
Свен с отчаянием посмотрел на указанные бабушкой линии. В самом деле, каждый раз, когда именно эта пластинка ложилась на диск проигрывателя, Музыка всегда получалась одна и та же. Получалось, что изменить Музыку внутри черных кругов невозможно.
— Откуда записана?
— Ну... — бабушка задумалась, разглядывая пластинку. — вот эта — с концерта.
— Мне нужно на концерт, — нахмурившись, заявил Свен.
Обещанною родителями похода на концерт Свен ждал с не терпением. По вечерам долго не мог уснуть. Лежал в темноте, широко раскрыв глаза. Черные стены, мешавшие двигаться и дышать, теперь будто сдвинулись еще теснее. Но и огненная нить, обозначавшая путь к свободе, мерцала ярче. Скорее, скорее - торопил Свен. Скорее бы день, потом — следующий, потом - концерт. Скорее понять, как получается Музыка. Скорее. Пока еще он может дышать, пока чернота не раздавила его; пока еще горят волшебные нити, обозначая дверь.
Они прошли по проходу под гром аплодисментов, шелестя черными мантиями, будто сложенными крыльями.
— Вот это музыканты, малыш, — шепнула мама в самое ухо, обжигая кожу горячим дыханием.
Сначала ему было страшно. Слишком много народа, слишком шумно. Слишком много дыханий, голосов, шагов, движений. Хотелось плотно зажать уши и остаться в тишине. После маминых слов Свен позабыл о страхе. Вокруг галдели и грохотали так же громко, но это было уже не важно. Замерев, Свен напряженно следил за людьми в мантиях. Музыканты. Те, кто делают Музыку. Сейчас он узнает, как это. Сейчас...
Черная бархатная занавеска возле сцены качнулась, пропуская Музыкантов и скрывая их от зала. Через несколько напряженных минут первые неловкие звуки полетели из-за занавески; на фоне мерцающего бархата выгнулась бело-розовая танцовщица, приготовившись следовать за мелодией.
— Свен, куда .. куда?! Стой! — мамины руки поймали его уже в проходе. Свей отбивался. Его обманули. Гнусно и отвратительно. Он рвался за занавеску цвета черноты, опять скрывшую собой тайну Музыки
— Мне нужно, нужно... — пытался он сквозь слезы объяснить маме — что ему нужно увидеть, как получается Музыка.
Ему позволили вернуться в зал и дослушать концерт только после того, как Свен успокоился и клятвенно пообещал больше не двигаться с места. Оставшееся время мама крепко держала сына за руку.
Музыка была не такой хорошей, как на бабушкиных пластинках. Иногда не в такт топала балерина в розовой юбочке. Свен морщился, отмечая разрывы в серебристых нитях, струящихся из-за занавески.
— Почему нельзя видеть, как делают музыку?
— Почему? - Папа хрустко сложил газету, поглядел на Свена поверх очков — удивленный первым внятным вопросом сына. — Ну. потому... Не обязательно видеть, как делают некоторые вещи.
Свен переступил с ноги на ногу. Переспросил упрямо:
— Почему?
— Свен, малыш, — вмешалась мама Торопливо пригладила сыну взъерошенные волосы, одернула рубашечку. — Чтобы носить одежду, не обязательно видеть, как ее делали, правда? Или часы. В каждом доме есть часы, но почти никто не знает, как их делают...
— В каждом мастерстве есть свои секреты, мальчик. — сказал папа, снимая очки и улыбаясь: — Но если ты хочешь научиться...
— Я мог бы научиться делать музыку?
— Я так и знал, — папа нахмурился, опять зашуршал газетой: спрятался за мятый лист, похожий на снег, истоптанный птичьими лапками: — Я говорил, что все эти пластинки и концерты пора прекращать.
— Конечно, милый. — поспешно согласилась мама. — Но он еще маленький и не понимает...
— Свен, малыш, — тихонько объяснила мама вечером, поправляя на кроватке сына одеяло: — ты огорчил папу. Ты ведь знаешь, что он делает на заводе часы. И он надеялся, что ты тоже... Что тебе будет интересно...
— Клетки для птичек, — перебил Свен, думая об огромных кухонных часах, где была заперта испуганная черноглазая кукушка. Всякий раз, когда часы содрогались, гулко отмечая окончание очередного часа, птичка пыталась вырваться наружу, отчаянно трепеща крыльями; но блестящий металлический крюк опять утаскивал ее обратно, в темную жуткую глубину, где шевелилось и тикало. Свен жалел до слез бедную узницу — однажды он попытался освободить ее; но был пойман сам и строго отчитан мамой.
— Что? — растерянно переспросила мама.
— Я не хочу делать клетки для птичек, — совсем тихо и неразборчиво пробурчал Свен, прячась под одеяло. Ом зажмурил глаза, представляя, как страшно жить внутри часов, и думая о своей собственной клетке, выход из которой все еще был крепко заперт.
