После долгих уговоров мама сводила его еще на несколько концертов.
Везде была черная занавеска, надежно скрывавшая людей в крылатых мантиях. Свен представлял, как они заходят за эту занавеску, сбрасывают мантии, и... и... наверное, под темной тканью прячутся какие-то особенные люди? Может, у них крылья под этими плащами?
Музыкантами обычно становились дети музыкантов. Исключения дозволялись редко. Раз в год в столичной музыкальной школе устраивали публичные прослушивания для выявления талантливых детей. Тех, кого строгая комиссия находила достойными, потом под наблюдением наставников допускали к тайнам искусства.
Лестью, уговорами, мелким шантажом Свен заставил маму повести его на прослушивание. Ему нужно было попасть за черную занавеску. Любой ценой. Он не любил себя все больше с каждым днем — капризного, лживого, противного мальчишку. Тот, другой, огненно-крылатый, все больнее и отчаяннее бился внутри, задыхаясь и требуя свободы. И все больше ненавидел свою отвратительную темную оболочку. «Кто я?» — иногда думал Свен, и эта мысль пугала его. Тот, огненный? — или этот, которого видят все остальные и он сам, когда глядится в зеркало?
Прослушивание оказалось совсем не таким, как представлял Свен.
Десять скучающих дядь и теть сидели за длинным столом. Украдкой позевывали, перебирали бумажки, пили воду из пластиковых стаканчиков. Экзаменовала детей очень худая женщина с волосами, затянутыми в узел на затылке так туго, что кожа на сердитом костлявом лице, казалось, могла лопнуть в любой момент.
Свен, комкая в потной ладони бумажку со своим номером, на негнущихся ногах приблизился к столу.
— Пожалуйста, Ада Юльевна, — велел седой львиноголовый человек в центре стола. Худая женщина неприязненно посмотрела на Свена и неожиданно тонким голосом напела:
— Та ти та, та-та-та...
— Ну, мальчик, — подбодрил Свена седой, — повтори.
Свен угрюмо молчал. Он не умел петь — и не понимал, зачем это от него требуют.
— Гхм, — сказал лысый старичок, сидевший с краю стола, — тогда, манерное, следующий? Ада Юльевна, будьте добры...
— Следующий! — громко крикнула женщина, вырвав из ладони Свена номерок и подталкивая мальчика обратно к двери.
Свен сделал несколько шагов. Ноги не слушались. «Черна занавеска, — вспомнил он. — Мне нужно туда попасть. Нужно!»
Он обернулся.
— Подождите! — крик получился отчаянный и сиплый, не громче шепота. Но его услышали.
— Подождите, — велел седой, жестом останавливая хмурящуюся Аду Юльевну.
— Я покажу, — торопясь и опасаясь, что его перебьют, Свен опять шагнул к столу. — Подождите Я покажу. Вот, сейчас. Гайдн. Симфония двенадцать Ре мажор — Он вынул из свое памяти ткань с этим названием, подбросил в воздух, легко перебрал нити — одну за другой, тронул соединения, заставляя их замерцать...
— Хорошо... — услышал он довольный голос седого. — Хорошо. А что-нибудь еще?
Свен кивнул. Краем глаза заметил недоуменно вскинуть тонкие брови Ады Юльевны, поощряющую улыбку седого. И послушно отложил Гайдна и перешел к Бетховену
— Вам это ничего не напоминает, профессор? — обратился седой к лысому старичку.
— Гхм, — старичок побарабанил пальцами, строго покосился на Свена, — Лео Фран, пожалуй
— Гениальный Лео. — кивнул седой, довольно жмурясь, - мне повезло его увидеть один раз....
— Скажи, мальчик. — старичок вдруг прытко соскочил со стула, цепко ухватил Свена за плечо, — а где ты мог видеть дирижера за работой?
Его приняли.
Занятия в школе начинались осенью. Пока Свен иногда приходил в кабинет к седому господину Эдуарду — разбирать музыку.
Свен выжидал. Он чувствовал, что приблизился к черной занавеске так близко, как это возможно. Осталось откинуть ее — и войти внутрь. Теперь нельзя было поторопиться — и допустить, чтобы его выгнали из зала и пришлось опять начина все заново.
В конце лета господин Эдуард подарил Свену и родителям пригласительные билеты на концерт приезжего Музыканта.
— Этот — самый лучший. — сказал он, передавая билеты. Ну, ты сам увидишь.
На концерте Свен отыскал седого.
— А, малыш, — обрадовался тот, — ну как? Тебе нравится?
Свен покивал, восхищенно блестя глазами, переполненный новой Музыкой до краев. Эта Музыка была, действительно, хороша - нужно было изменить совсем немного для того, чтобы она стала настоящей — сильной, совершенной, ослепительно-огненной
— А можно... — робко попросил Свен, дрожа от нетерпения, можно мне было бы посмотреть...
Седой улыбнулся восторженному и просительному лицу Мальчика.
— Почему бы нет? Ты ведь теперь наш, верно? Пойдем, я тебя познакомлю. Он — мой хороший приятель.
Когда черная занавеска качнулась уже за его спиной, у Свена на минуту потемнело в глазах На ощупь бархат был мягким и шершавым. Ничего особенного. Сдерживая торопливое дыхание и отчаянно вцепившись в руку господина Эдуарда, Свен озирался по сторонам.
