— Я же сказал, посмотри мне в глаза...
Я обернулась от окна. Сам Женька глядел в столешницу, ссутулив плечи, уже не элегантный, а какой-то тусклый, усталый. Димка искоса рассматривал его — кажется, с интересом. Прикидывал, наверное, как мог настолько умный дядечка распивать водяру в кафетерии на пару с таким же бомжом. Мне и самой любопытно.
— Ближе к делу, Женька. Я уже поняла, кто-то добрый проникся твоими проблемами и порекомендовал обратиться в шарашку. И настало тебе счастье. В какой форме, меня интересует?
Вскинул голову:
— Что?
— Чем ты здесь занимаешься? Только, пожалуйста, поконкретнее.
Женька улыбнулся. Заговорил с готовностью, сначала тепло и спокойно, затем, по нарастающей, все увлечённее, азартнее. И фразы становились все более многоступенчатыми, терминология — все сложнее, и вот я уже не припоминала с ходу значения некоторых слов, а каких-то, возможно, и вовсе не знала, застопорившись на уровне четвертого курса... И вся эта абракадабра — с точки зрения восхищенного Димки с уже распахнутыми в упор глазами — звучала для меня ностальгически, словно полузабытая, любимая когда-то мелодия.
Редкие барышни-однокурсницы, благополучно повыскакивавшие замуж еще на первом-втором, без малейших эмоций бросив учебу, изумлялись когда-то: и как ты его сечешь, Алка, этот сопромат?.. А преподаватели уважали. И с каменными лицами подписывали потом, перед академкой, обходной лист. Физику, Ивану Ильичу, я тогда поклялась непременно вернуться... вот только не помню, смотрела ли при этом в глаза.
А
...Женька рассказывал.
— Интересная тема, — прервала я.
Он вздрогнул, словно споткнувшись с разгону, однако тут же просиял и предложил воодушевленно:
— Хочешь, я попрошу, чтобы тебя направили к нам в лабораторию? Нам как раз не...
— Что ты делал в городе?
Не стала уточнять, где именно и в каком виде. Поймет.
Он, конечно, понял. Воодушевление сошло с лица, расползлось, как талый снег под ногами. А затем его лицо словно подернулось тонкой корочкой льда. Сказал отчетливо, с хрустом, будто проламывая ее каблуком:
— Прости, но это мое личное дело. Шарашка тут не при чем. Не проецируй на себя, это бессмысленно.
— А Николай?
— Николай... — Женькино лицо постепенно оттаивало. — Ты, его, наверное, плохо помнишь по универу, он же не с нами учился. Он такой. У него дружба всегда была на первом месте. Все равно я не имел права его втягивать... Ладно. Не будем об этом больше, хорошо?
— Один вопрос еще можно? — быстренько переглянувшись с Димкой, я снова смотрела в упор. — Что вам за это было?
Пауза. Первая ощутимая пауза за все время нашего разговора.
— Ничего, — наконец сказал он. — Ничего нам за это не было.
— Потому что вы в компенсацию привезли меня?
Вторая минута молчания. Димка заерзал, закачался на стуле, затем встал и подошел к аппарату; не сломал бы там что-нибудь. Но прикрикнуть, отозвать его было нельзя. Я держалась взглядом за Женькины глаза. Он должен первый. Заговорить, нарушить тишину. .
— А ты злая, Алла, — выговорил негромко, сквозь зубы.
— Да уж, не скажи.
— Ты так ничего и не поняла.
— А ты, бедненький, старался, объяснял... Мне одно любопытно: а если б я оказалась полной дурой? Нулем без палочки по результатам тех долбаных тестов?! Абсолютно бесполезной для вашей шарашки — что тогда?!
— Ты не могла оказаться полной дурой.
— Почему? Как известно, женщины замужем стремительно глупеют. Особенно во время беременности. И особенно если...
Димка что-то нажал в автомате, и тот отозвался утробным свистом и бульканьем сифона. Я вздрогнула. Молчать. Не надо, не продолжать, не позволять себе сорваться с катушек, не...
— Дим, не трогай ничего, ладно?
— Я только... — обернулся, напоролся на мой безумный взгляд, понял. — Хорошо, мам.
Женька встал, подошел к нему, кажется, хотел потрепать по плечу или погладить по голове, но Димка превентивно отступил на шаг в сторону. Сотрудник шарашки, счастливый, в общем-то, человек, если не считать некоторых невыясненных личных дел, привычно пробежался пальцами по кнопкам и забрал с подставки дымящийся стаканчик кофе. _
— Куда теперь? — спросила я его в спину. — Покажешь мне место работы?
Обернулся, отпил, поморщился:
— Да ну его... Обед скоро.
— Вечером выставляешься, — предупредил Коля. — Ты морально готова?
— Что? Ну, во-первых, я не готова материально...
Во-вторых, Димка опять ничего не ел. Возил полную ложку, словно груженый корабль, туда-сюда по борщу, иногда чуть приподнимал над тарелкой, кренил набок, аккуратно сливая содержимое, и за все время пару раз донес практически пустую до рта. Делать замечания, уговаривать, заставлять при посторонних было категорически нельзя.
