— До завтра! — жизнерадостно воскликнул серафим и белым облачком растворился в воздухе. Херувим дематериализовался не прощаясь.
Запаха серы демоны не оставили.
Секунд через пять или десять взмыленный, как загнанная лошадь, Бармалей поинтересовался с фальшивым участием:
— Хасан, ты в порядке?
Голос у него из гнусавого сделался сиплым.
— Вроде бы ничего, — неуверенно ответил я.
Бледная как полотно, Манюня пискнула:
— Ой! Мне в туалет надо.
И стремительно умчалась по своим делам. Бармалей тоже вспомнил о чем-то неотложном. Задницей вперед попятился к выходу:
— Ну, я это... Хасан... В общем, увидимся.
Он испарился прежде, чем я успел понять, что предпринята попытка к бегству. Неожиданно я остался совершенно один. Все, за что цеплялись мои оглушенные взгляд и разум, выглядело безотрадным, пустым и мертвым — и безнадежная роза в бутылке, и безысходный закат за окном, и недопитый чай в стакане. В душе и пространстве налицо было полное истощение сил и энергий. И только где-то за спиной и сбоку вдохновенно барабанила по клавишам неутомимая Анюня...
Итак, было совершенно очевидно, что мое дело — труба. Отвертеться от беспросветных Контрактов не представлялось возможным. Когда вновь нарисовалась Мария, мы не сказали друг другу ни слова. Так и молчали, пока к нам не присоединилась Анна. Потом я слушал, как Манюня излагает ей происшедшее. Иногда кивал: мол, сказанному верить. Анюня не верила, хотя вроде бы видела серафима с херувимом собственными глазами — еще и через свои зрительные приборы. Мне было наплевать на ее неверие — я думал только о том, что теперь в моей жизни не найдется места никаким Анюням-Манюням, как и многим другим вещам. Боксу, например, потому что заполучил в правую челюсть — подставь левую. Преферансу, потому что это азартная игра, а следовательно, тоже разврат и непотребство. И так далее. Серафим недвусмысленно дал мне понять, что жизнь праведника — меньшее, что меня ждет. Господи, сколько-го я должен был лишиться по собственной глупости! Господи, почему Ты так жесток?
Оставались лишь сутки нормальной жизни — и я решил напоследок отдать ей дань...
Но уже ночью случилась первая осечка — самая жуткая. Раньше со мной такого и в страшном сне не приключалось. Тут и Анюня поверила, что наш бред об ангелах небесных — не розыгрыш. Потому что поверить в серафимов и херувимов легче, чем в то, что я способен на явленное бессилие, тем более на его имитацию. Сразу у Анюни нашлось и объяснение постигшей меня беде. Она сказала: «Серафим ведь очистил твои уста от скверны. Наверное, очищение коснулось всего тебя в целом». И добавила: «Так что, Хасан, не переживай. Очень скоро мыслей скверных у тебя тоже не останется». Это она меня так утешала, сострадательная моя. Я на нее не сержусь, привык не обижаться на правду. Действительно, мне уже и хотелось-то не очень.
Бессмысленно было пенять на то, что ангелы играют нечестно, сперва подарив мне сутки, а потом их тут же и лишив. Ведь разговор шел только о времени на размышление. Размышлять я мог сколько угодно — за это дело и принялся.
Нужно ли отдельно говорить, что я не сомкнул глаз до утра? О чем я передумал той ночью, должно остаться со мной. Скажу только, что я много плакал и смеялся над всей своей прошедшей жизнью, такой милой и такой короткой... Кажется, мешал спать девчонкам. А они все-таки спали, я бы на их месте не смог. Впрочем, бабы ведь, им все как с гуся вода.
Наутро, глянув в зеркало, я смог оценить, как приблизительно должен выглядеть начинающий праведник. Не буду описывать подробностей. Скажу только, что зрелище не для слабонервных. Мои Анна-Мария к таким не относятся, но проняло и их. Манюня даже вызвалась сбегать за пивом и сосисками.
Прекрасно начать день с пива и сосисок! Но, увы, пиво в горло не лезло. На любимые венские сосиски я не мог смотреть без отвращения. Поделился новой неприятностью с девчонками.
— Процесс идет полным ходом, — оптимистично заметила Анюня. Она, конечно, имела в виду мою трансформацию в праведника.
— Насчет алкоголя ясно, — согласился я, скрепя сердце. — Но чем провинились сосиски?
— У нас тут некоторые называют сою картоном, — деликатно потупила глазки жестокая и всеведущая красотка, — и дешевые сосиски покупать запрещают. А сейчас идет последняя неделя Великого Поста. Тебе на самом деле нужно потерпеть всего несколько деньков, Хасан. В воскресенье Пасха, тогда и разговеешься...
Я от таких речей подскочил, едва стол не уронив. Схватил куртку и пулей вылетел из комнаты. Хотелось бежать, спасаться... Но, увы, я понимал, что бежать поздно и некуда. Серафим ясно сказал: «Дорогу знаем». То есть везде, мол, сыщем, из-под земли достанем.
В довершение ко всему меня начало мучить какое-то смутное, неопределенное желание. Незнакомое и тягостное желание, я еще не мог сказать о нем ничего конкретного... но оно мне заранее не нравилось.
Я отправился в универ. А куда еще?
