Конечно, в той или иной степени образ врага необходим вообще для любого общества, для его самоопределения, самоидентификации и сплочения. Но, как известно, всё хорошо в меру. Конечно, без победы нет и возрождения страны, возрождения общества. А как поднимешься с колен, если некого побеждать, кроме себя самих?
Ну что ж, если мы обороняем от врага осажденную крепость, как нам обойтись без харизматического лидера, без вождя, без организатора и вдохновителя всех наших побед, без культурного героя, который сплотит нас, покажет верный путь, научит добывать огонь, пахать, сеять и жать? Резонный вопрос.
Повторю еще раз: божественные, надчеловеческие свойства правителя — похоже, что этот архетип впитывается в России чуть ли не с молоком матери. Во многом он ведет свое происхождение всё от той же вездесущей теории «третьего Рима» и небесного благословения на трон. Присущий скорей деспотическому Востоку, чем демократическому Западу, этот архетип — медицинский факт, от которого никуда не деться и не откреститься. А отсюда и вполне закономерный приоритет интересов государства перед интересами отдельного человека. Не государство для человека, а человек для государства — когда у нас иначе-то было? Многих ли правителей у нас выбирали голосованием (я даже опускаю слово «всенародным»)? Как часто царь-батюшка, будучи вынужден прислушаться к общественному мнению, слагал с себя властные полномочия и добровольно уходил в отставку? Это ли не настоящая фантастика?
Вообще, загляните в любой учебник: градация в российской истории традиционно идет не только по периодам или формациям, но и «по правителям»: эта классификация сложилась давно и сама собой. Всегда определяющим фактором политики было — кто у власти. Лидер становился не просто лицом государства, а — самим государством.
Термин «политическое лидерство» традиционно имеет в России совершенно четкий синоним — «верха». Носители власти часто бессознательно воспринимаются как некие особенные, отличные от других люди. Носитель такой власти, по сути, «не от мира сего», он выше человеческих законов, и он стоит между двумя полюсами, между раем и адом, по ту сторону добра и зла. Эпитет «грозный», применявшийся к наиболее уважаемым царям, хорошо подтверждает данный тезис. «Гроза», как символ княжеской силы и могущества, берет свое начало еще с позднеязыческих времен, когда Перун был выдвинут в главные боги славянского пантеона. Образы добра и зла в политической символике, таким образом, часто сливаются и выступают в синкретическом, нерасчлененном виде. Типа, бьет — значит, любит. Достаточно вспомнить хотя бы популярную последнее время концепцию Сталина как «эффективного менеджера»: да, положил миллионы людей, но зато — превратил крестьянскую страну в ядерную и космическую державу! (Следуют бурные аплодисменты, переходящие в овации).
Мистический элемент в восприятии массами образа вождя несомненен. Здесь соединяются все те же архетипы Великого отца, героя-змееборца и образ Спасителя, возродившегося после многочисленных гонений и трудностей. И порой даже так: чем больше погибших в борьбе, в которой он выжил, тем выше статус вождя. Например, положение Сталина после Великой отечественной войны заметно упрочилось, фактически его имя отождествлялось с Родиной; он стал как бы ее человеческим воплощением. Вообще, Сталин создавал себе героический образ совершенно сознательно, и псевдоним, означающий «стальной человек», тоже не случаен: все мелочи работали на имидж. Сталин как олицетворение страны настолько прочно укоренился в массовом сознании, что после его смерти многие просто не представляли себе дальнейшую жизнь. Некоторые не представляют до сих пор.
Ленин в советское время выполнял функцию универсального, вечного вождя, можно даже сказать, что он был главным богом и фараоном «пролетарского языческого пантеона», ибо именно он был бальзамирован и помещен в мавзолей, в соответствии с архаическими (и отнюдь не марксистскими) представлениями о бессмертии души. Советская пропаганда неоднократно подчеркивала, что «Ленин всегда живой»; даже партбилет за номером 001 всегда выписывался на его имя. Следовавшие после Ленина вожди, не претендуя, конечно, сравняться с ним, все же пытались представить себя как некие инкарнации, воплощения почитаемого всеми культурного героя («Сталин — это Ленин сегодня»). Естественно, никто не воспринимал это буквально, но на символическом уровне это была истина, не допускающая сомнений. Мифический образ Ленина тоже в каком-то смысле являлся консолидирующим, объединяющим, воплощающим светлую коммунистическую идею. Его именем разве что погоду не заклинали.
