Ещё доцветал, редея, багрец осени в лесах и дубравах, когда в Переяславль-Рязанский вернулся великий князь Олег. Гонцы разнесли его тайный приказ: чинить препятствия возвращению московских ратников в своё княжество. Желающим остаться - давать привилегии и всё необходимое для обустройства, уходящих - задерживать силой, убегающих - ловить и сажать под караул, пока не дадут крестного целования на покорность. Так появились на рязанской земле московские заложники, и среди них - сын погибшего звонцовского кузнеца Николка Гридин.
В тот миг, когда он с чужим копьём кинулся навстречу лавине конницы Орды, прорвавшей русский строй, словно ударом меча отсекло его прошлое. Было лишь настоящее - миг жизни, озарённый вспышкой этого Небесного меча: он, русский воин, русский богатырь, может, Алёша Попович, стоял в Диком Поле, встречая многоглавого серого змея. Передний враг на мышастом коне заносил кривой клинок, и Николка видел одну из множества змеиных голов, узкоглазую, с оскаленным ртом, слышал змеиный визг, выделившийся из общего воя Орды, но разве способны дрогнуть сердце и руки русского богатыря от змеиного свиста? Он выбросил копьё, как учил его Таршила, уверенный, что попадёт в цель, и всё же копьё угодило не в змеиное, а в конское горло, под челюсть. Конь, хрипя, вздыбился, унося от головы Николки мерцающее полукружье сабли, ударил грудью. Николка только увидел - покатился с седла серый, в лохматой шерсти ордынец под копыта лавы - и уже не чуял, как навалившийся конь обливает его своей кровью...
Снова увидел он Небесный свет не скоро. Море холодной сини покачивалось перед ним - будто плыл, привязанный к опрокинутому челну - лицом в прозрачную, бездонную глубь.
-Пить...
Море воды так же качалось, текло мимо - столько родниковой влаги пропадало зря. Ему бы глоток!
-Пить...
Как странно скрипит чёлн, проносясь над синей пучиной.
- Пить!
-Ой! Никак, очнулся, родненький ты мой!
Забулькала вода, и тогда море стало небом, чёлн - телегой. Его поили, он глотал, давясь водой, пока не опустела чашка.
-Будет, сынок, потерпи, нельзя много - лекарь не велел опаивать. - Это сказал уже другой, мужской, грубоватый голос. Николка замолк и уснул.
Потом в сумрачную просторную избу с чёрным потолком вошла девочка, поставила на лавку корчагу с мытой репой, что-то мурлыча, стала очищать её от кожуры кривым ножом из обломка серпа. Он удивился - у девочки знакомая косица, знакомое платье, а вот лицом - не похожа на его сестрёнку. И где же - мать? Мама...
Память обрушилась так, что он рванулся с лежанки и свалился бы, сумей встать. Девочка метнулась к нему.
-Где - я? - спросил Николка, едва разобрав свой голос.
-В Холщове, дяденька... Это староста Кузьма тебя привёз и передал мамке... Да ты, поди-ка, оголодал, - почитай, уж пять дён беспамятный. Думали - не жилец. Я счас, дяденька.
Девочка метнулась в бабий кут, он закрыл глаза. Холщово? Где - оно, это Холщово?.. И - всего прожгло: "Что - с нашими, чем закончилась битва?" Девочка придвинула к лежанке табуретку, поставила чашку с просяной кашей и сотовым мёдом, положила пахнущий ржаной хлеб, принесла деревянную ложку.
-Я тебя покормлю, дяденька, кашку-то я маслицем конопляным сдобрила. Одним Святым Духом, небось, не поправишься.
От запахов пищи рот Николки наполнился слюной и свело в животе, но есть не мог и, боясь спросить главное, сказал:
-Уж я, небось, - не маленький. Ты мне под голову чего-нибудь принеси.
Она сорвалась с места, принесла старый зипун и подтолкнула его под затылок. Левая рука Николки была перевязана, смотрел он лишь правым глазом - половина лица тоже в повязке.
-Как зовут тебя?
-В крещении - Устя, а больше Коноплянкой кличут, потому, как мамка меня в конопле нашла.
-Скажи, Устя, - спросил полушёпотом, - што - с нашими-то на поле Куликовом? Жив ли - Дмитрий Иванович?
Девочка всплеснула руками:
-Да ты ж беспамятный был, ничегошеньки-то не ведаешь! Побил ведь ваш князь Мамая, страсть сколь их там полегло. А ваши-то страсть сколь добра татарского взяли. Наши мужики досель коней ихних ловят, и быков много, и вельблуды горбатые попадаются.
Она продолжала тараторить обо всём, чего наслышалась про сечу, разыгравшуюся в двадцати верстах от Холщова. Николка, прикрыв глаза и откинувшись на зипуне, впервые переживал чувство воина-победителя. Ига больше нет! Но где - отец и другие звонцовские ратники? Не уж то все побиты? Не могли же свои оставить его чужим людям.
-А наших этот... дядька, што меня привёз, не видал? Односельчан моих? - Слова Николке давались с трудом.
-Ваших? Нет, он не сказывал. Вас ведь там тыщи лежало, князь и велел: берите умирающих, спасайте жизни - опосля разберётесь, кто - чей. Ты откуль сам-то, дяденька?
-Село наше - Звонцы, от Москвы - вёрст сорок.
-Далеко, должно быть. - Девочка покачала головёнкой. - Не слыхала. Да ты ешь, дяденька. Тебе, небось, много теперь надо есть. А дядька Кузьма троих ведь вас привёз.
-Те двое - здесь? - Николка встрепенулся.
-Один-то - живой, у дядьки Кузьмы - он. Другой помер, даже имени не узнали.
