Пиры шли поочерёдно в палатах великого князя, его брата Владимира, зятя Боброка-Волынского, в теремах великих московских бояр, - казалось, в Москву пришли времена князя Владимира Красное Солнышко, знаменитые пированиями. Москва угощала на золоте и серебре, изумляя даже знатнейших обилием стола и роскошью столового убранства. Поначалу великие князья - рязанский, тверской и суздальско-нижегородский, привыкшие считать каждую гривну, хмурились: вот они, ордынские выходы, собранные с их земель! Но хмурились недолго. Всякий раз великих князей сажали за первый стол рядом с князем Владимирским, Дмитрием Ивановичем Донским, почести воздавали по чину. Всё было, как повелось исстари: после заздравной чаши в честь великого Владимирского князя, победителя Мамая, Дмитрий Иванович возглашал здравицы старейшему из великих князей Дмитрию Константиновичу Суздальскому, славному умом и отвагой великому князю Михаилу Александровичу Тверскому, храброму Олегу Ивановичу Рязанскому. И Дмитрий не выпячивался. Одевался на пиры в лёгкий полукафтан голубого бархата с накладными застёжками и длинными косыми пуговицами прозрачно-малинового цвета - стекло с примесью золота, - в шапку того же голубого бархата, отороченную горностаем, без единого дорогого камня, в скромное княжеское оплечье, связанное из серебряных колец. Лишь на срезе голенищ высоких сапог голубого сафьяна блестело по ниточке речного жемчуга. Куда богаче наряжались многие гости! Держался московский государь тихо, даже застенчиво. Сидел за столом, потупясь, краснел от похвальных речей, не каждую чашу пил до дна, зато следил за тем, чтобы кубки гостей не пустовали. Таяли сердца великих князей, доброжелание хозяев лебяжьим пухом обволакивало коросты от старых ран, нанесённых Москвой. Даже Михаил Тверской, седобородый, рослый, с суровым ликом русского Спаса, острый и злой на слово, вечный трезвенник и гонитель корчемников и пьяниц, нет-нет да и прикладывался к золотому кубку, теплеющим взором посматривал на Дмитрия. Тот ли это вспыльчивый юнец, который его, зрелого мужа, князя великого, за слова поперечные велел однажды взять под стражу здесь же, в Москве. А потом разбил под Любутском войско тестя Михаила, Ольгерда, с огромной ратью обложил Тверь, разорил тверские посады, принудил, угрожая штурмом, подписать покорную грамоту, назваться "братом молодшим", обязанным слушаться брата старшего - его, Дмитрия? Не уж то слава придавила? Михаил-то Александрович по-иному воспользовался бы столь великой победой - все до единой непокорные головы пригнул бы, по рукам скрутил князей - лбами землю били бы перед ним. Ловя себя на этой мысли, Михаил хмурился, пробуждалась старая досада на несправедливость судьбы. Кто как не великая Тверь, много раз поднимавшая меч против ханов, должна бы, кажется, сокрушить Орду? Ан, нет, снова наверху Москва. А не её ли государи водили рати Орды против русских княжеств, и против Твери тоже, не её ли должен был Господь покарать за то? Михаил Александрович грешил против истины - водили и тверские князья тумены Орды против своих соперников, но то - давние дела, их мало кто помнит, а попытки Михаила заполучить войско хана тоже редкому известны. Зато дела Калиты ещё у всех на памяти. Старики - те своими глазами видели московского князя Ивана Первого на буланом коне во главе соединённых московско-татарских ратей. Вот уж кто теперь затиснул бы всю Русь в свою калиту! И, слава Богу, нет ни Ивана Калиты, ни его сына Симеона Гордого, молодым умершего в чумной год. От таких мыслей снова смягчался тверской князь, наклонялся к Дмитрию, выспрашивал о Донском походе, зная: то - приятно хозяину. Слушая, вставлял слова, исподволь наводя разговор на то, что и тверские ратники стояли на Куликовом поле.
Был смотр военных трофеев, взятых в Донском походе, трёхдневный выезд на охоту в подмосковные леса, потом, после трезвого дня, когда гостям предлагали только рассолы с мёдом да клюквенный и брусничный квас, князья со своими ближними боярами собрались в думной палате. Сразу условились: споры и счёты разрешать без криков, полюбовно, по совести, последнее слово при отсутствии согласия - за великим Владимирским князем, в советчиках у него другие великие князья. В два дня уладили междоусобицы, скрепили договорные грамоты печатями и целованием креста. Хотя в последнее время ушкуйники притихли, в особой грамоте к новгородским господам напомнили об их недавних разбоях, потребовали возмещения убытков за разграбленные Ярославль, Кострому и Приустюжье, и выкупа из рабства и возвращения людей, полонённых и проданных новгородскими речными варягами.
Остались последние дела - ордынские. Речь держал Дмитрий Иванович. Говорил кратко, твёрдо. Сначала рассказал о том, что посол Тохтамыша потребовал уплаты дани и назвал её величину.
