-Ничё не будет. - Николка встретился взглядом с женщиной, краснея, отвёл глаза. Удивительная она в последнее время - на девку похожа. Сменила тёмный волосник на светлый, травчатый, с зелёным рисунком, дома ходит простоволосая, в чистой сорочке, и уж сколько раз ловил он себя на желании погладить её пепельные волосы. Иногда тайком засмотрится на свою хозяйку, и она будто почувствует - обернётся. Он глазами вильнёт, в лицо жар кинется - стыдно. Ей же словно нравится подкарауливать его взгляд: снова своим делом займётся, а глаза Николки будто колдовской властью уж потянуло к её волосам, к её спине и плечам, к белым, до локтей открытым рукам - мочи нет отвести взгляд, и тут-то она обернётся... Но что уж совсем смущало парня - в думах о родном селе поповна Марьюшка всё больше походила на его хозяйку. И зачем староста Кузьма определил его в эту избу? Да так оно вроде всюду принято: случайных постояльцев, особенно ратных людей, определять к одиноким, а вдова либо вдовец в какой деревне не сыщутся?
Хозяйка достала из сундука чистое исподнее.
-Собирайся, ратничек, я пойду, огонь раздую, свечу зажгу. - Прихватив лучины, она улыбнулась ему и скрылась за дверью. А Николка понял: никуда ему не уйти из этого дома, по крайней мере, до будущего лета. Потому что должен, обязан расплатиться за возвращённую жизнь, за кров, за хлеб и заботы о нём, за привязанность Усти, за улыбку женщины, побежавшей в темноту, чтобы зажечь для него свет. А расплатиться он мог лишь трудами.
-Ложись-ка ты, спи, Конопляночка, - приказал он и, покоряясь чему-то, что было сильнее его, шагнул за порог.
III
В ноябре ветер в один день потушил последние костры краснолистных осин и желтолистных берёз, забросал лесные дороги коврами, погнал на юг припозднившиеся птичьи станицы, осыпал поля первой снеговой крупкой, вычернил воды. В преддверии зимы на косогорах и лесных опушках загрустили русские деревеньки, нахохлились терема бояр, лишь церкви словно подросли в своём стремлении к небу - их кресты хватали низкие тучи. Смолкли по городам и погостам торжественные колокола, утихли плачи по убитым на Дону, и тогда-то с зимними ветрами во многие избы заглянуло осознанное сиротство. Лишь белокаменная Москва, казалось, бросала вызов и унылому плачу метелей, и людской тоске, сменившей первую острую боль от потерь, когда неверие в смерть дорогого человека, защитника и кормильца, переходит в осознание, что его уже нет, и никогда не будет, что прежняя жизнь переломилась и жить придётся по-другому.
Во всякую погоду купола московских церквей золотыми свечами сияли над оснеженными крышами сторожевых башен, теремов князей и бояр, над чёрной водой замерзающей реки Москвы, над всей белой равниной. И колокола над Москвой рассылали окрест тот же звон, что и в первые дни победы, - стольный город принимал знатных гостей. Со всей Русской земли съезжались на думу князья, великие и удельные. Тесно стало в Кремле - каждый князь приехал хотя бы и с малым двором да со стражей.
