-Так! - послышались новые голоса. Иные кивали, не открывая рта. И уже после, когда слово государя приговорили к исполнению, когда князья ставили свои печати на особую грамоту, Дмитрий, следя за их лицами, снова спрашивал себя: чего тут больше с их стороны - воли или неволи? И в который уж раз стиснуло в груди от невозвратимой утраты: прошли перед ним лица князей Белозёрских, Тарусских, Брянских, Бренка и многих других, кто спал в земле Задонщины, прошли и растаяли.
После вечерни Дмитрий позвал гостей в столовую палату.
-Пиром начинали, пиром и закончим дело нашего согласия и единения. - Великий князь улыбнулся. - Да вот беда: ни рассола, ни кваса у нас теперь ковша не нацедишь - перестарались в трезвые дни. Так што не обессудьте, сами виноваты.
Гости смеялись - ведь ещё в обед слуги божились, будто после пиров у них не осталось ковша пива или хмельного мёда, - а Дмитрий подумал: напиться, что ли, до изнеможения, чтобы завтра не вставать, не слушать звона колоколов, не видеть этого проклятого Киприана? Погорячился, однако, с отцом Пименом. Да и как было не погорячиться, коли и Пимен был среди тех, кто не уберёг Митяя на пути в Константинополь? А после его смерти святые отцы передрались, и Пимен, склонив на свою сторону свитских бояр и стражу, повязал соперников, под заёмную грамоту великого князя взял у купцов большие тысячи, да и купил себе митрополичий сан. По возвращении Пимена из Царьграда Дмитрий велел содрать с него белый клобук, а самого заточить в глухом монастыре. Может, зря? Хоть вор, да свой.
Ох, правы новгородские еретики-стригольники: эти нынешние святые отцы торгуют митрами и клобуками, что барышники скотом. Своими же руками разрушат, убьют веру - на чём тогда стоять государству? На одних княжеских копьях?..
Располагая богатейшей на Руси казной, Дмитрий, как и его отец, и его дед, вёл строжайший учёт имуществу - вплоть до шапки и пояса, которые носил. Каждая ценная личная вещь великого князя передавалась наследникам по письменному завещанию, как принадлежность титула, государственное достояние, которое наследники обязаны умножать, но не транжирить. Излишки доходов от собственных владений он отдавал в казну государства. Ей, казне, принадлежала и та столовая роскошь, что так поразила гостей. Всё это золото и серебро в любой день могло обратиться в хлеб, одежду, жилища, снаряжение и оружие для войска. Большую часть добычи, взятой после разгрома Мамая, он велел боярам раздать участникам похода, не забыв о семьях убитых и раненых воинов. В годы неурожая и падежа он кормил тысячи людей из своих житниц или на свои деньги, как делали его отец, его дед и прадед, - он не мог себе представить, что государь или господин, владеющий людьми, может поступать иначе. Да, правителю надо быть скупым, но не из личной корысти, а для пополнения казны на чёрный день. Но в последние годы, когда великое княжество окрепло и забогатело, стал замечать он в иных вотчинниках жадность. Ладно бы для дела жадничали - дружины добрые содержали, устраивали вотчины и ремёсла, - так нет, в чванство и похвальбу ударяются. Коли у соседа две бобровые шубы - у меня их три должно быть, у соседа кафтан серебром шит - у меня золотом, у него по перстню на каждом пальце - у меня по два, он трёх соколов держит - у меня их вдвое больше, да и сокольничих тоже, его жена в жемчугах - моя в изумрудах и яхонтах. И отцы ангельского чина - туда же, за светскими боярами.
