В пристройке кузнец трясущимися руками развязал на убитом пояс, отцепил ключи, раздел труп, стащил сапоги, коснулся чалмы, но, ощутив мокрое, отдёрнул руку, оделся и обулся в кожаные моршни, выскочил наружу. Его освободитель постукивал о наковальню молотком, слышался близкий говор проходящих стражников. Кузнец отомкнул цепь, бросил в пристройку и запер дверь.
-На коней! - приказал незнакомец
Сели, тронулись. Кованые копыта гремели по утоптанной земле, но никто не сбегался на этот гром. Проехали через пустое торжище, в воротах окликнул стражник, поднял факел, узнал переднего, отступил и даже поклонился. Выехали в тёмную кривую улицу.
-Как звать тебя? - спросил кузнеца освободитель.
-Романом.
-А я - Вавила. Во, брат Роман, как нас - поклоном проводили.
Роман молчал, вздрагивая от каждого звука. И как этот бес может так медленно ехать, спокойно говорить?
Большие ворота были заперты, рядом - притвор, через который мог пройти навьюченный конь без всадника. Появился десятник стражи с горящим факелом, Вавила стал развязывать кошель, зазвенело серебро, и дверь распахнулась. Ведя лошадь в поводу в узкий проём, Роман старался не показать хромоты, почти висел на узде. Стражник подхлестнул коня, и тот едва не стоптал мужика. Дверь затворилась. Под ущербной луной смутно серела дорога, серая земля лежала вокруг, вытоптанная, объеденная скотом. Ни домов, ни стен, ни стражников - простор без конца, свобода. Уперев короткую ногу в стремя, Роман подскакивал и не мог взлезть на седло. Спутник понял, подхватил и поднял. Долго ехали по тускло-серой дороге, луна скатывалась за степной увал, пофыркивали лошади, цикады уже молчали. Вавила придержал коня.
-Ну, брат Роман, ехать нам до утра. Переднюем в овраге, али урмане, и чем дальше - тем лучше. Теперь сказывай про сечу Куликовскую. Всё от начала. Всё знать хочу. Уж лет десять по чужим краям - и рабом был, и матросом, и даже послом. После расскажу, сначала - ты. И душу облегчишь.
Степные кони шли, поматывая головами, и Роман, расслабясь в седле, стал рассказывать о походе... Его сотня, состоявшая из конных охотников-ополченцев, стояла в тылу большого полка и вступила в дело в момент прорыва лавины ордынцев на левом крыле. Он видел, как полегли его земляки, и, бросаясь в серый поток врага, Роман считал себя последним звонцовским ратником. Как уцелел в кровавом бучиле, не помнит. Дважды сменял убитых коней, окружённый, рубился у ограждённых щитами телег, когда ударил засадный полк.
-Мы ж про нево забыли и не поняли, што случилось. Конь подо мной был татарский, косматый, злой, по-нашему - ни лешего: што ни крикни - только сильней прёт. И как Орда назад кинулась, он закусил удила и - за ней. Соскочить - растопчут. Так и побежал я с татарами, от своих. И русскую стрелу поймал затылком - будто кочергой саданули. Небо - колесом, земля - тож, ловлю гриву руками, валюсь на неё - и всё!..
-Случается, брат.
-Да уж хуже некуда. Очнулся - лежу поперёк седла, привязанный верёвкой. Конь бежит, моя голова болтается - моченьки нет. Вывернуло меня, татарин, што коня в поводу вёл, оборачивается, смеётся: якши, мол, скоро очухаешься. А я снова обеспамятовал, очнулся уж в сумерки. Чую - льют мне воду на лицо, рожа чья-то безбородая мельтешит, потом - кожаную флягу мне в зубы ткнули. За свово приняли, оттого и не бросили. Я по-татарски понимаю, а язык еле ворочался, и в голове жернова стучат. После уж смыслил: нельзя себя открывать. Притворился, будто речь потерял и слуха почти лишился. Утром один подошёл, тычет мне в грудь: "Алан? Буртас? Кыпчак?" Я башкой мотаю: нет, мол. "Якши", - говорит, и мою лошадь велит подвести, лепёшку с печёным мясом суёт в руки. А я думаю: чуть оправлюсь - уйду.
-Ушёл?
