-Ага. Ушёл заяц от волка, да шкуру в гостях забыл. Прибился наш отряд к мурзе-купцу, тот вёл обозы в Тану, а стражи у нево не хватало. Меня он брать не хотел - хромой да малосильный, а к тому же почти глухонемой. Мне б радоваться - на волю пускают, да кабы раньше-то! Далеко зашли от Русской земли, по степи рассеянной татарвы бродило бессчётно, голодная, злая - одного-то враз пришибут. Сотник за меня заступился: негоже, мол, бросать свово увечного. Мурза, неча делать, взял и меня. Я же, дубина, вздумал благодарить за корм. Мне всякое дело знакомо - сбрую им латаю, сапоги чиню. Сотник - доволен, мурза языком пощёлкивает. Как-то помог ихнему кузнецу сварить тележную ось в походном горне да коня подковал - тут в меня и вцепились. Посадили в кибитку - силы беречь, корму прибавили. Они ж, табунщики, горазды скот пасти да воевать, мастеровые у них - редки, всё больше наш брат, невольник. Как-то под вечер стали, раздули горн, мурза подошёл. Посмотрел нашу работу, сотника покликал и спрашивает: сколько он за меня получить хочет. Тот ворчит: не раб, и неведомо, какого племени, - нельзя продавать. Мурза - своё: ты спас его и твой-де он - с потрохами, продай, а уж там - моя забота. Да кошель изрядный показал. Тут сотник не устоял. Скоро подходят ко мне трое здоровых нукеров, один кладёт в огонь железную тамгу. Я виду не подаю, ухмыляюсь, как дурак, на кобылу показываю: метить, што ли? Мурза - рожа сальная, што блин, - тож ухмыляется и нукерам знак подаёт. Те меня растянули по земле, штаны содрали, а мурза и приложил раскалённую тамгу к голяшке. Я от испуга и не пикнул, отпустили меня, салом мазнули ожог, штаны даже помогли натянуть. И тут, Вавила, дошло до меня, што оне, псы поганые, надо мной, христианином, учинили. Со всего плеча вкатил одному в ухо - он с ног долой, я же схватил молот - и на мурзу. Боров боровом, а под телегу мышом скочил. Нукеры - за мечи, я же позабыл себя - кидаюсь на душегубов, крою по матушке. Их поначалу ошеломило: немой заговорил! Потом как завизжат: "Урус! Шайтан урус!" - и в два аркана взяли. Думал - смерть. Нет, моё ремесло их злобу перетянуло, да и серебра стало жаль мурзе. Выпороли, на цепь посадили, кормили тухлым кавардаком, а без работы не оставляли. Правил я им стремена, оси, ножи и топоры, подковы делал, клевцы острил, заварил даже порубленную мисюрку. Мурза чуть подобрел, корм сменил, и понял я, Вавилушка: затаиться надо, злобу их утишить, не то изведут. А пришли в Тану, тут меня мурза и велел поставить на торжище. Цепь, однако, не сняли - нукер-то оглох на ухо.
-По цепи я тебя и спознал, брат,- засмеялся Вавила.
-Сам ты - кто? - спросил Роман, всё ещё робевший перед своим избавителем.
-Бронник - я, коломенский. Да тому уж лет десять минуло, как из-под Ряжска меня увели татары... Однако сворачивать пора - небо вон блекнет. Нам встречные на сей дороге ни к чему.
Он остановился, отыскал нужную звезду, поворотил коня на полночь. Привычные к ночным бездорожьям степняцкие лошади пошли рысью. Небо серело. Роман пил воздух. Росные ковыли, распрямляясь, прятали след прошедших коней. Откуда-то налетела сова, шарахнулась и пропала, далеко заскулил не то шакал, не то волчонок и смолк.
-Где-то Дон близко - чуешь, рекой пахнет?
-Переходить, поди, надоть, а вода - не летняя.
-Перевезут, брат Роман. Теперь - много рыбарей на реке.
Дон открылся на заре, полноводный даже осенью. На алой воде просыпались дикие гуси, приветствуя друг друга, с шумом и шорохами прокатился над всадниками вытянутый огромный шар - смешанная стая утки, вскрикнула чайка. Посреди залива покачивались долблёные челны. Вавила первым спустился к воде, сложил ладони и позвал по-татарски, потом - по-фряжски...
Вёсла и течение быстро несли челны к противоположному берегу, привязанные лошади, храпя от холодной воды, плыли за кормой. Прибились к отмели, забрали имущество и сёдла, Вавила протянул старику белую монету. Тот взвесил её на ладони, оглянулся на свою ватагу, мешая русскую и татарскую речь, стал объяснять, что нет размена. Вавила махнул рукой, и тогда старик пошёл к своей лодке, откинул рогожу в носу, взял крупного осетра с тугими боками, поднёс с поклоном.
-Вот нам - и уха, и жаркое. Благодарствуем, отец.
