-Девка! Ей-Бо, девка!.. Стой, куды полезла - глаза выколешь! Православные - мы, не басурмане - смотри, крещусь.
Фигурка замерла, Вавила различил в сумраке зарослей блеск насторожённых глаз, положил крестное знамение.
-Ну, видала? Мирные путники - мы. Вылазь, не обидим.
-Ой, не верю! Ну-ка, ещё перекрестись, дяденька.
-Эко неверящая, ну, смотри! - Вавила начал креститься. - Выходи да расскажи, откуль ты взялась тут?
Она, всхлипывая, начала выбираться из своего убежища. С первого взгляда трудно было определить, сколько ей лет. Лицо - худое, голодное, давно не мыто, на щеках - царапины и потёки слёз, в растрёпанных косах застряли колючки татарника и трав, на плечах - порванный синий халат, но глаз Вавилы сразу приметил, что он сшит из дорогого шёлка, а несколько сохранившихся пуговиц - чернёное серебро. Да и мягкие сапожки на ногах - из зелёного сафьяна. В нём шевельнулась догадка и он спросил:
-Ты што, заблудилась?
Она затрясла головой, тронутая ласковым обращением, залилась слезами и сквозь рыдания выдавила:
-Дяденьки, не отдавайте меня опять в Орду, я домой хочу...
Вавила посмотрел на изумлённого Романа, вздохнул:
-Домой. А где - он, твой дом-то, хоть знаешь?
-Зна-аю... С-под Курска - мы, с брянской стороны, деревня Лучки...
-Вот и пойми: то ли с-под Курска, то ли с-под Брянска, а деревни, их кто как хочет, так и зовёт. Как же тебя в этакую даль занесло? Продали? Аль полонянка?.. Сбежала, небось?
Она согласно кивала всем его словам, глотая слёзы.
-Вот ещё заботушка нам. Ну как тебя по степи ищут?
Она заревела, Вавила - уже с досадой:
-Да перестань голосить! Кабы слёзы помогали, я бы только и ревел. И куда наладилась одинёшенька через Дикое Поле да в зиму глядючи? Из какого хотя аила удрала и давно ль?
-Я - не с аила. С ханского отряда убегла, когда сеча у них была ночью... Уже с неделю блукаю по степи.
-То-то - "блукаю"! И никого не видала, никто не гнался?
-Не...
-Коли так, ещё ладно, - может, не нужна ты им. Сколько же тебе лет-то? И давно ль в полону?
-Шашнадцатый минул... А в полону уж с месяц. Татары какие-то набегли, деревню пограбили...
-У неё стрела в спине, - заметил Роман. - Ну-ка, ближе...
Стрела, отброшенная веткой, пробила лишь халат и застряла в нём.
-Не болит, случаем?
-Чуток болит. - Она вцепилась руками в халат, из которого Вавила вытащил стрелу.
-Чего в одежку впилась? Экая стыдливая! Нашла где стыдиться. Сымай халат, рану надобно посмотреть да заклеить. Не то загноится - это похуже стыда.
Платье на ней было из мягкой атласной ткани небесного цвета, только измятое, выпачканное землёй и соком ягод, с изорванным подолом. Роман отвернулся, девушка сжалась, закаменела, Вавила, смущённый, с суровым лицом поднял сзади её сарафан, стараясь не смотреть ниже спины. Ранка-полоска оказалась неглубокой, но ещё кровоточила.
-Пошли к костру, там у меня есть снадобье. Да под ноги смотрите - надобен волчий язык аль подорожник. - По пути спросил. - Што же ты от человека в кусты кинулась?
-От кого же тут прятаться, коли не от человека?
-Ишь ты какая! А вот кабы тебя застрелили заместо зверя?
-Да всё бы лучше, нежель рабыней.
И снова удивился Вавила её взрослому суждению.
-Што ж, они тя били, насильничали? - спросил Роман. - Вона в шелка одета, хотя и рваные. В бегах, небось, и порвала.
-А нашто мне ихние шелка? В неволюшке-то? Я домой хочу. Может, мамка с отцом и братовья - живы. Они тогда в поле отъезжали. Убиваются, поди, - одна я у них дочка.
-Небось, у мамки этак не наряжали.
-Да што ты, дяденька, всё про наряды! Кабы тебя так-то из дому уволокли да продали!.. Хан, правда, молоденький был и добрый... Да кто его знает - в первый день добрый, а каков будет во второй? Вот кабы он - крещёный да повенчался со мной. А невольница - што? Она - как собака. Нынче приласкал, завтра - за порог выбросил, а то - своим табунщикам на утеху. Наслушалась я от полонянок, пока по чужой земле возили.
Роман и Вавила переглядывались, слушая её. У костра девчонка уставилась на котёл с остатками осетровой ухи.
-Погодь, сейчас подогреется. Пока твоей болячкой займёмся. - Подвинув котёл в горячую золу, Вавила достал из сумы пузырёк с клейкой жидкостью. Ни подорожника, ни волчьего языка им не попалось. Он отодрал от дубка кусочек коры, сорвал несколько листиков травы-горцы, приложил к ране, подержал, пока приклеится. Чтобы подавить неловкость, заговорил:
-Поди, только ягоду одну и ела в эту неделю?
-Ага...
-Далеко ж ты ушла бы, однако, на одной-то ягоде! Ночами холода скоро начнутся, и чем ближе к нашей стороне, тем сильнее.
-А мне бы лишь до первой нашей деревни, там бы побираться стала, аль работать нанялась до весны. Я и прясть, и ткать, и вязать мастерица.
-Ведаешь ли ты, мастерица, сколь их, вёрст коломенских, до русских-то деревень!.. Ладно, ушицы попьёшь малость, и больше не проси. Мы - не жадные, но после травы как бы живот у тебя не схватило. Вечером ещё дадим с сухариком. Коли добром сойдёт, завтра досыта накормим.
-Благодарствую, дяденька.
