Разъехались. Красное солнце с левой руки лежало на горбоватой ковыльной равнине, ветер затих, дрофы ленились к ночи взлетать от приближения всадников, лишь отходили с пути, свернув головы, пролётные птицы падали в травы, проскользнул ястреб, не обращая внимания на добычу, четверолапые хищники поднимались с дневных лёжек, чтобы начать ночную охоту. Вавила ехал, нахохлясь: сердился на Романа, злился на себя - так обманулся в человеке, - досадовал на девицу, некстати подброшенную судьбой в начале пути, но жалел её даже за эту собственную досаду. Она же тянулась следом на вьючной лошадке, догадываясь, что стала причиной размолвки мужиков, и не спрашивала, куда её везут. Этому человеку она доверилась всем существом, хотя всё ещё мало представляла себе, какая дорога предстоит им вдвоём через Дикое Поле, где только что прошумело две войны, где кроме мирных аилов, насторожённо встречающих чужого, бродят шайки, отбившиеся от разгромленных отрядов Орды, а из урманов снова выползают на охоту племена, промышляющие разбоем. Выйти на одну из больших дорог, где теперь по приказу хана восстанавливался почтовый ям, где путник попадает под охрану воинских разъездов, они не могли из-за неё же. Но после недели скитаний по степи, когда питалась одними ягодами и семенами трав, после ночей, когда засыпала, дрожа, в яме или норе, обливаясь ужасом при малейшем шорохе, нынешнее положение под защитой доброго, сильного человека - то ли купца, то ли посланника, - человека своего, русского, православного, представлялось ей спасением от погибели. Дальнего пути для неё как бы не существовало теперь, чудилась где-то за вечерним окоёмом дубрава, прячущая родной погост и отчую деревеньку. О том, что ни дома, ни матери с отцом, ни братьев, вероятно, уже нет у неё, она не думала - в её лета подобное кажется невозможным. И такой благодарностью к едущему впереди человеку вдруг окатилось сердце девчонки, что она не удержала слёзы, застудёнившие ей щёки. Вавила услышал всхлип и оборотился.
-Што ты, Аника-воин? Аль боишься?
-Не...
-Чего же мокнешь? Ну-ка, перестань. Доедем мы с тобой до Руси... Вот так... Есть, поди, хочешь?
-Хочу, - призналась она.
-Это - хорошо. Стало быть, не успела отравиться. А то когда человек долго ест травы да ягоды, мясное и рыбное ему - хуже яда. Видел я, как от куска мяса людей до смерти скручивало. - Вавила вздохнул, достал из ближней сумы, пристёгнутой к седлу, завёрнутые в тряпицу кусок сухой пресной лепёшки и варёную осетрину. - На-ко вот, пожуй, это я нарочно поближе положил тебе в дорогу. А то ночи теперь долгие. Мы-то с Романом наелись.
Она взяла, стала есть, присаливая рыбу и хлеб слезой.
После полуночи появилась ущербная луна, высветлила степь и тёмную гряду впереди. Подал голос молодой волк, гагакнул спросонья гусь-гуменник.
-Никак, река - впереди? - удивился Вавила. - Стал быть, приток. До Дона-то сей излучиной - дён десять пути.
-Не уж так много, дядька Вавила? - испугалась спутница.
-Много, Аника-воин, дак ить стоит нам сызнова Дон повстречать - почитай, мы на Русской земле.
Долго ехали опушками, держа на полночь, по просветам пересекали редколесья, стараясь не попасть в чащу, где под кронами ещё не облетевших деревьев стоял мрак.
-Где теперь этот чёртов Роман блукает? Как бы спокойнее втроём-то!
-Он из-за меня ушёл, дяденька Вавила?
-Не думай о том. Вольный человек сам выбирает дорогу.
-И чем я благодарить тебя стану, дяденька?
-Пустое, Аника-воин. Разве человеку человека надо благодарить за помощь в несчастье?
Из широкого прогала потянуло запахом реки, Вавила повернул навстречу этому запаху. Минули кустарник, и в глаза блеснули два месяца: один - зацепившийся за верхушку дерева, другой - отражённый протокой. Отлогим откосом спустились к воде, попоили коней. Восток был глух, но звёзды уже словно бы чуть притушило росной прохладой. Въехали на косогор, в тень больших деревьев, здесь и спешились.
-Ты, дяденька Вавила, поспи, я днём выспалась.
-Посплю. Да теперь караулить незачем. Зверь к человеку не подойдёт, а и подойдёт - кони дадут знать. Ложись и ты.
-Уж я лучше покараулю. Не заспаться бы нам.
-Не заспимся - небось, не дома на печи. - Он накрылся одеялом и, прислушиваясь, как хрупают овсом кони, словно унырнул в тёплую темень.
