Выходные, посвященные знакомству с первокурсниками. Целая программа. Посвящение в студенты, круглосуточно открытый бар, выборы «Мисс факультет». Будь красивой и молчи[32]. Парни напиваются, блюют, обращаются с девушками как с неодушевленными предметами. А ты ходи полуголой перед ними, одетыми.
– Ты что, не наденешь купальник?
– Нет, спасибо.
Я не стану показывать им свое крестьянское тело. Они сразу поймут, кто я.
Никогда еще я не чувствовала себя настолько не в своей тарелке. И самое главное, мне кажется, что так себя чувствую только я. Анализирую, пытаясь понять, что каждый из них скрывает, что выставляет напоказ, слушаю, улавливая несказанное, а не получаю удовольствие от вечеринки. И мне от этого стыдно – от того, насколько я не вписываюсь. Они ведь не все злые и не желают мне ничего плохого. Они бы приняли меня такой, какая я есть. Но мне есть что терять. Больше, чем остальным. Поэтому я держусь на расстоянии. Наблюдаю за «вечеринкой», а не участвую в ней.
На танцполе пары отплясывают рок-н-ролл. Кто сегодня еще так делает? Меня тоже приглашают. Пьер-Анри, Шарль-Эдуар, Амори, Ангерран – я таких имен никогда в жизни не слышала. Я отказываюсь. Я не училась парным танцам.
Внезапно музыка останавливается. Раздаются две ноты, и все начинают кричать. Поднимают руки и закрывают глаза, чтобы прочувствовать музыку.
Я ничего не понимаю. Но они все отреагировали одинаково, как будто у них была генеральная репетиция и они знали, что делать, когда зазвучит именно эта песня. Или, может, они действительно в трансе, каждый сам по себе, и у каждого это любимая песня? Мишель Сарду?[33] Серьезно?
Наверняка она популярна, но я все равно не понимаю.
Поэтому я думаю о своей матери с ее ломтиком ветчины и листом салата. Разве она не счастливее, чем все они?
Когда я разговариваю с ней по телефону, то по голосу слышу, что она в восторге от учебы. Что ж, это утешает меня, пока мы в разлуке. Она так увлечена всем, что там происходит: уже занимается спортом, записалась на праздник первокурсников, нашла друзей. Как будто всю жизнь это делала – всегда в своей стихии, быстро адаптируется.
Моя дочь, что тут скажешь!
О чем-то умалчивать – да, но никогда не лгать. Мне нечего было скрывать. Я находилась здесь по праву. Поэтому на вопрос «А твои родители чем занимаются?» я всегда отвечала прямо. Я заранее знала, что разговор будет загублен: услышав ответ, собеседник растеряется, не понимая, как реагировать и как поддержать беседу, и, кроме того, я, скорее всего, забуду задать ему тот же вопрос, ведь это последнее, что меня интересует.
«Чем занимается моя мать? Она сиделка».
Сколько из них тут же отвернулись, отступили и до конца года больше не разговаривали со мной, испытывая противоречивые чувства. И очень быстро эти чувства стали взаимными.
А потом один высказался более прямо, чем остальные. Потому что был менее лицемерным, или более глупым, или злым. Он сказал:
– А, так ты перебежчик?
–
– В смысле, твои родители – никто!
Моя мать – никто? Значит, я ничья дочь.
Я узнаю, что в этом мире есть родители, с которыми считаются, и те, которых в расчет не принимают. А я-то боялась, что не знаю, как говорить о своем отце… Но оказалось, что проблема, похоже, в том, кем работает моя мать!
Как всегда, когда я в замешательстве и не до конца понимаю, что происходит, мое единственное убежище – словарь.
«Перебежчик: тот, кто бросает своих, переходит на сторону врага; дезертир, предатель, диссидент; тот, кто бежит, отрекается, предает других людей или какую-либо идею».
Но я же не такая! Я никого не предала и не переметнулась в другой лагерь. Я не принадлежу к их миру, я даже не общаюсь с ними, в университетском городке я совсем одна.
Мне даже было бы стыдно оказаться похожей на них, говорить только о том, кого они знают, или о том, на что потратили деньги. Когда я слышала: «Я сегодня одела пальто», поначалу я переспрашивала: «Прости, ты одела кого-то в пальто или надела его на себя?» Но они не понимали, почему я все время их поправляю, не видели разницы.
И это мне нужно стыдиться того, кто я такая? Но единственное, за что мне может быть стыдно, – это за то, что я не могу их спасти.
Моя дочь больше ничем со мной не делится. Она «справляется», так она говорит, а это всегда нехороший знак. Я уверена, она что-то от меня скрывает.
Я все держу в себе.
Не говорю ей, как в общежитии меня достают парни, которые всю ночь ломятся ко мне в дверь. Что моя кредитка заблокирована, что у меня украли сумку, что меня оштрафовали в автобусе, а у меня оставалось всего десять евро до конца месяца.
Я не говорю ей, что подхватила грипп, и последние три дня у меня температура под сорок, и я ходила к врачу, а он, чтобы наверняка сказать, что это грипп, долго мял мою грудь.
Так что да, когда она звонит, я почти ничего ей не рассказываю. К счастью, она меня слышит, но не видит.
– Ты в порядке?
– Да, просто слегка простудилась.
