Меня ожидали два года учебы, совмещенной с работой.
В новогодние праздники я на несколько дней возвращаюсь домой. Мама спрашивает: «Тебе нужны тапочки?», хотя они уже аккуратно стоят, поджидая меня, и так приятно пахнут кондиционером для ткани. «Хочешь стакан шипучки?» – он уже налит, она протягивает его мне.
Она давно высматривает меня – сначала в окно, потом в дверной глазок. Она всегда ждет, когда я позвоню, и только потом открывает, хотя сама стоит за дверью. И только я вхожу – тут же запирает ее на ключ: «Все, мы больше никого не ждем!»
– Проходи же, садись. Ну как ты, моя девочка? Хочешь вымыть руки? Или, может, тебе надо в туалет? Как ты доехала?
Она никогда не использовала слово «поездка» или «путешествие».
– Есть хочешь? Приготовить тебе что-нибудь?
Есть я почти никогда не хотела, но всегда говорила «да». И она была счастлива.
Моя дочь. Наконец-то я ее вижу! Как бы я хотела, чтобы она задержалась подольше, но на следующей неделе ей уже нужно возвращаться на эту ее работу.
Но мы все-таки иногда видимся.
Из-за своей стажировки и новой среды, в которой оказалась, Лили начала меняться. Сперва это было едва заметно, но я видела, что теперь она по-другому причесывается, по-другому одевается, по-другому красится. Потом она стала носить одежду умопомрачительных брендов, говорить тоном, которого я раньше у нее не слышала.
Я хотела, чтобы люди принимали меня за свою. Не желала выделяться. Означало ли это, что мне нравился этот мир? Не знаю. Я пыталась понять его, уловить связи между людьми и то, чего не говорили вслух. Меня ужасно мучил синдром самозванца. Я привыкла быть хорошей ученицей, но здесь я больше ничего не знала. Во всем сомневалась. Честно говоря, синдром самозванца возник у меня давно. На подготовительных курсах он уже точно был. Я ошибалась, думая, что он пройдет через несколько лет. Он будет длиться всю жизнь.
Я всегда учила дочь, что нужно уважать других людей, независимо от того, кем они работают или как учатся.
Но тут я испугалась. Ее будто все дальше уносило от меня. Я больше ее не узнавала. Месяц за месяцем, целых два года в индустрии роскоши – и я чувствовала, что теряю ее.
Ведь, начав оттуда, откуда она начала, добившись таких успехов в учебе и работе, она могла слишком много возомнить о себе! Не могло быть и речи о том, чтобы она стала чужой.
Только не моя дочь.
Я сама зарабатывала на жизнь и каждый месяц отдавала маме часть долга, но представления о деньгах, об их ценности и о том, как их тратить, у нас были разные. На свой день рождения я купила себе картину. Ту, на которую смотрела несколько месяцев, ту, которую давно убрали с витрины, ту, ради которой я впервые в жизни решилась войти в галерею. Это было чертовски дорого – чуть больше трехсот евро.
– Это что, просто картина? Или, может, она еще светится?
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, рама – она светится? Может, там есть неоновая подсветка или светодиоды?
– Нет, мам, это произведение искусства. Это
– Ты сама могла бы нарисовать лучше. И это не было бы так дорого. Сколько, говоришь, ты за нее заплатила?
Я молчу.
– Ты понимаешь, что на триста евро я могу набить тележку продуктами на целый месяц? Ты совсем оторвалась от реальности, дочка. Швыряешь деньги на ветер. Это меня разочаровывает.
Мы перестали понимать друг друга.
– Но я имею на это право. Это мои деньги, я могу делать с ними все, что захочу. И ты прекрасно знаешь, что искусство всегда было для меня важно!
– Тратить больше определенной суммы неприлично. Ты лишь показываешь, будто можешь себе позволить то, что не могут другие! Кого ты хочешь этим впечатлить? Свою мать? Пытаешься доказать, что ты лучше меня? Лучше того места, где родилась? Но это лишь видимость, дорогая. «Ах, у меня есть картина известного художника»… Не пытайся быть тем, кем не являешься! Ты не из таких, как они, и никогда такой не станешь. Нравится тебе это или нет, но мы все равны и никто не стоит больше, чем другой. Даже ты!
– Я свой успех не украла. Он мой по праву.
И вдруг я получаю пощечину.
– Вот это тоже – твое по праву! Знаешь, если что меня впечатлит, так это не твои дипломы и деньги. Когда ты действительно произведешь на меня впечатление, тогда и поговорим.
– В любом случае, мама, теперь мы живем в разных мирах. И больше никогда не будем жить в одном.
В следующие выходные у меня выпускной. Не знаю, приедет ли мама: мы не разговаривали уже несколько недель. Никогда раньше мы так не ссорились.
Это война. Мы больше не звоним друг другу. Я жду, когда Лили спустится с небес на землю. Когда она вспомнит о смирении. И извинится, как положено. Но, зная ее, понимаю, что ждать придется долго.
Замечаю ее не сразу. А потом вдруг вижу – забившуюся в угол. Она здесь! Она приехала…
Я оглядываю ее, обнимаю.
– Обожаю это твое платье.
– Знаю.
– Мама, ты красивая.
