Альбус, встречаясь с ней глазами, иногда неловко замолкал. Остальные старались развлечь Викторию, и больше всех — Элфиас с Горацием. Они как будто устроили целое соревнование, призом в котором была ее усталая улыбка, а иногда мимолетный смех.
Элфиас приносил ей подснежники с лугов и пирожки с кухни, являлся с мандолиной, на которой выучился играть уже заправски, и бренчал то что-то бесшабашное, то грустное, так что чувствительная Клеменси принималась расстроенно хлопать ресницами. Он носил за ней сумку или книги, а когда они вместе приходили в библиотеку, отодвигал для нее стул. Он просил ее рассказать о странах, где она побывала, в особенности интересуясь музеями живописи; а когда она показывала ему свои рисунки, расхваливал их, утверждая, что она сможет стать великой художницей.
Гораций вел себя иначе: в присутствии Виктории о принимался рассказывать разные истории, на взгляд Альбуса, в основном ерундовые, но по мнению самого Слагхорна, видимо, чрезвычайно интересные.
— А вы знаете, что настоящая фамилия композитора Оффенбаха — Эбершт? Его отец взял псевдоним по названию города, в котором жил. В Парижскую консерваторию мальчика приняли в нарушение устава, запрещавшего принимать иностранцев. Едва они послушали его игру…
Альбус не очень понимал, какое значение может иметь жизнь композитора, если после него остается музыка, но Виктории, видимо, доставляло удовольствие слушать. Едва Гораций складывал на животе пухлые ручки, чтобы начать рассказ, она прищуривала глаза, начинала играть волосами и покачивать ножкой. Элфиас удрученно краснел.
— Любовь Микеланджело, Виттория Колонна, — продолжал вещать Гораций, испытующе посматривая крыжовниковыми глазами на девочку. — Любовь-дружба, основной плод которой — письма и сонеты.
Он начинал декламировать, опустив глаза, слегка протяжно:
И высочайший гений не прибавит
Единой мысли к тем, что мрамор сам
Таит в избытке, — и лишь это нам
Рука, послушная рассудку, явит…
Вики, улыбаясь, как будто возражала:
Приют мой одинокий прост и строг:
Живу, как птица, на утесе голом,
К возлюбленным сердцам, к ветвям веселым
Не возвращаться я дала зарок.
— Да, она сама была замечательная поэтесса. И почему всякую женщин помнят, лишь как чью-то любовь? Ладно, если это какая-нибудь Беатриче или Лаура, о которых почти и не известно ничего, кроме имени. Но Виттория Колонна…
— Смешная фамилия, — натужно хмыкал Элфиас, за что получал от обоих неодобрительный взгляд и, краснея, защищался: — Не надо на меня так смотреть! Мне, между прочим, Сикстинская капелла очень нравится! Вот окончу школу, обязательно отправлюсь в путешествие и ее тоже посмотрю…
— И может, станет еще ученей вас, — поддерживал его Альбус. — Нечего так смотреть. Каждый может повторять то, что прочитал в книжках, а вот у Элвиса обо всем свое мнение, правда?
— Правда, — воодушевлялся тот. — К примеру, Мадонны у Рафаэля мне кажутся гораздо выразительнее, чем Мадонны у Леонардо…
В это время Альбус видел в окно Камиллу, садящуюся с книжкой на скамейку в школьном дворике, и остро понимал, что может заставить художника взяться за кисть, чтобы написать Мадонну.
…Весна, почти сменившаяся летом, вступала в последнюю и самую пышную, свежую и светлую пору. В тот год все необыкновенно цвело, даже крапива обрядилась скромными белыми бутонами, а птицы заливались, точно Создатель, в которого верили Толстый Монах и Клеменси, только что дал им голос, и они не могли наиграться, налюбоваться собственным пением. Классы напоминали цветники: девочки прямо на уроки приходили с приколотыми к мантиям или вплетенными в волосы золотыми нарциссами, алыми тюльпанами и голубыми незабудками, и даже Сполдинг, даже Кей только улыбались, любуясь ученицами, свежими и радостными, точно весенние цветы.
По вечерам компания Альбуса полюбила сидеть под огромной раскидистой яблоней, цветущие ветви которой почти касались травы. Лепестки сыпались, падая на волосы девочек, и мальчики иногда, аккуратно касаясь, помогали им отряхнуть косы. Альбусу особенно нравилось наблюдать, как трепетно дотрагивался до темных волос Айлы Лэм. А когда белый сменился лиловым и алым — с вишен и яблонь цвет осыпался, зато распустились сирень и шиповник — под той же яблоней Айла сидела на камне, а Лэм стоял перед ней на коленях, протягивая руки ладонями кверху. На траве лежали цветущие ветки шиповника. Видимо, Лэмми захотел сделать Айле сюрприз, нарвал веток, но занозил руки, и теперь ей пришлось вытаскивать занозы. Он будто совсем не замечал боли, только улыбался, глядя на нее, а где-то рядом заливались обезумевшие птахи.
Рядом никого не было, Альбуса они не замечали, и он решил их не тревожить. Прокрался на цыпочках прочь, но то и дело оглядывался и чуть не сбил с ног Камиллу Фарли, почему-то застывшую на тропинке. Она приглушенно вскрикнула и тут же зажала рот рукой.
— В чем дело? — прошептал Альбус. Девочка показала подбородком на тропинку.
— Там змея. Я боюсь ее.
И точно, футах в четырех чернел на траве уж. Альбус снисходительно улыбнулся.
