— Я живу ради эмансипации женщин, — взметнула брови Викки. — Ради того, чтобы нас уравняли в правах с мужчинами в полной мере.
— И это тебе-то жаловаться? У тебя и так все есть, чего ты хочешь? Получить право посадить мужа в упряжку и рубить пальцы за пререкания? — с ехидной улыбкой спросил Гораций.
— Нет, я хочу получить право голосовать на выборах в парламент. Хочу, чтобы у меня было равное с мужчиной право на развод. Хочу, чтобы мне было прилично входить в полную мужчин комнату и затевать разговор о политике. Чтобы было право не выходить замуж, а делать карьеру и не подвергаться за это осуждению. Хочу, наконец, ходить в брюках, без корсета и остричь волосы!
— И дело не в том, чего не хватает нам лично, — вдруг поддержала ее Айла. — Дело в том, что женщина вообще находится в несправедливо приниженном положении.
— Альбус, и это они-то принижены! — страдальчески закатил глаза Гораций. — А ты попробуй хоть слово сказать, что тебя бьют зонтиком по голове, так вырази хоть тень неудовольствия, как тебя через два дня весь свет заклеймит сатрапом и насильником! А политика! Я представляю — старый, некрасивый Гладстон, хоть и умница, вылетел бы на ближайшем голосовании, а вместо него взяли бы красавчика вроде нашего профессора Розье, будь он хоть дуб дубом, потому что у него такие, видишь ли, черные волосы и улыбка…
— Ты неправ, — вдруг встрепенулся Лэмми. — Совсем не все смотрят на внешность. Глупые девушки смотрят, но их не так много. Просто нам внушают, что девушки глупые и смотрят на лицо, а это не так, есть умные, они совсем не такие!
— Пускай, — махнул рукой Гораций, — главное-то, главное, — зачем нашей Викки все это надо? Для красоты? Ведь главное — это люди, характер, отношения! Если в семьях люди друг друга уважают, какая несправедливость? Викки, зачем тебе политика? Ты знаешь, по каким статьям собираются в нашей империи налоги? Знаешь, как управлять экономикой? Нет? И хочешь, ничего не зная, управлять?
— Все это можно прочитать, — отмахнулась Викки. — А вообще, этому стоит учить девочек с детства, так же, как и мальчиков. А несправедливо — это когда одному все, а другому ничего! Брак — просто русская рулетка. У девушек часто и мнения-то не спрашивают. Ладно, если человек попадется хороший, а если дрянь? И вообще: что значит, зачем мне это надо? Надо, и все! У мужчин есть — почему у меня нет?
— Именно, — кивнула Айла. — Мы тоже люди, как и мужчины, а каждый человек вправе выбирать свою судьбу, развивать ум и участвовать в жизни своей страны. Почему же у мужчин есть это право, а у нас нет?
— Понимаешь, Вики, — Гораций вновь плотоядно улыбнулся, — ты говоришь, можно прочитать? А напомни-ка мне, когда в последний раз ты получала все высшие баллы? Править должны те, кто умнее всех, а не все подряд. А ты, — он сделал выражение лица, будто обращался к ребенку, — сама десять минут назад сказала, что живешь чувствами. И какой выйдет в политике человек, который живет ради эмоций? Ох, много ты нарешаешь! Солнышко выглянуло — заключаем мир! Пошел дождь — объявляем войну, — сказал он, хихикнув.
У Виктории задергались губы. Элфиас зло смотрел на Горация, все еще не решаясь присоединиться к разговору. Айла поджала губы:
— Во-первых, чувствительность ума не исключает, а пример про баллы ты привел зря. На этом потоке у нас лучшие ученики — мальчики, а на том, что на год младше — девочки. И вообще, директрисы Хогвартса и женщины — министры магии справлялись со своими обязанностями не хуже мужчин.
— Исключения, — холодно пожал плечами Гораций. — Но в день, когда окажется, что от поступков министра магии Виктории Уркварт обществу была малейшая польза, я съем свою шляпу.
Виктория, задрожав от гнева, вдруг кинулась вперед и поцарапала ему лицо. Подружки и Элфиас с трудом ее оттащили.
— Акцио, зонтик! — крикнула Викки, пытаясь вырваться, но Клеменси необычайно проворно вытащила у нее палочку. Тогда, опустившись прямо на пол, Виктория разрыдалась.
— Перестань, — Айла попробовала поднять ее. — Мы почти выиграли спор. Зачем ты устроила истерику?
— Уйди, дура! — Викки уткнулась лицом в полку.
Лэм, совершенно потерянный, неуклюже топтался вокруг них со стаканом воды. Впрочем, вода была нужна Виктории не больше, чем Горацию: он стоял, зажимая щеку и беспомощно оглядываясь; лицо его, минуту назад такое самодовольное, теперь выражало совершенную панику, рот приоткрылся, глаза округлились от ужаса.
— Альбус, — наконец прошептал он. — Что происходит? Я ничего не понимаю… Что я не так сказал?
— Что ты не так сказал?! — заорал Элфиас. — Да все! Ты ее оскорблял с начала спора, высмеивал, в больные места пытался ткнуть! Если ты видишь, что для человека что-то важно — ну прояви уважение! Тем более, она права, — он обернулся к Викки. — Я с тобой согласен. Вы такие же, как мы. Вы нас даже лучше. Отец вот всегда бухгалтерию поручает матери, и когда продукты закупает или еще что, ее с собой берет. Он говорит, женщину ни одна шельма не обдурит.
