— Моими большими горестями были горести Хитклифа: я их все наблюдала, все переживала с самого начала! Моя большая дума в жизни — он и он. Если все прочее сгинет, а он останется — я еще не исчезну из бытия; если же все прочее останется, но не станет его, вселенная для меня обратится в нечто огромное и чужое, и я уже не буду больше ее частью.
Айла опустила голову и откинулась назад, как будто вжимаясь в стену. Альбусу даже стало жаль ее — она напоминала птичку, случайно влетевшую в закрытую террасу и загнанную в угол кошкой.
— Может, достаточно? — спросил он Викки.
— Нет, пусть читает до конца!
Айла сглотнула; каждое слово давалось ей с все большим трудом.
— Моя любовь к Линтону, как листва в лесу: знаю, время изменит ее, как меняет зима деревья. Любовь моя к Хитклифу похожа на извечные каменные пласты в недрах земли. Она — источник, не дающий явного наслаждения, однако же необходимый. Нелли, я и есть Хитклиф!
Она захлопнула книгу.
— Хватит. И не проси меня больше. Думаю, я никому не доставила удовольствия.
— Да, что-то ты оробела, — согласился Альбус. — Давайте что-нибудь другое, это было скучно.
— Скучно это было, потому что Айли отказалась читать как следует, — резко возразила Викки. — Слушайте, как надо!
Схватив книжку, она начала тот же монолог. В купе как раз вернулись Клеменси и Лэм, и Викки самодовольно на них взглянула. Голос ее звенел жаром, она говорила отчаянно, взахлеб, словно ждала всю жизнь, чтобы сказать именно это — а потом словно успокоилась и вторую половину прочла, сияя тихой радостью. Айла безучастно смотрела в пол. Элфиас слушал, затаив дыхание. Гораций улыбался уголками губ. Тем не менее, Альбусу все же что-то показалось недостаточным.
— Красиво, — согласился он. — Но давай что-нибудь другое.
— Хорошо, — Викки протянула ему шляпу. — На сей раз жребий тянешь ты.
Он спокойно запустил руку, пошарил в бумажках.
— Последний монолог Ромео. Он длинный?
Викки, прыснув, вручила ему книгу. Альбус полистал, открыл, присвистнул:
— Ого! И это все мне?
— Давай-давай, — кивнула она. — С выражением. Про Париса можешь пропустить. Вот отсюда, от отчеркнутого.
— Пред смертью на иных находит смех, — начал Альбус. — Свидетели зовут веселье это прощальными зарницами…
— Еще один! — Викки закатила глаза.
— Не везет тебе с чтецами,— сочувственно вздохнул Гораций.
— А что не так? — не понял Альбус.
— Все,— вздохнула Викки. — Ты читал «Ромео и Джульетту»? Нет? У Ромео умерла возлюбленная. Он хочет покончить с собой рядом с ее телом. А ты читаешь об этом, словно отвечаешь на ЗоТИ!
— А, — мальчик почесал в затылке. — Ну, сейчас.
Он набрал в грудь побольше воздуха.
— Любовь моя! Жена моя! — все прикрыли уши ладонями, из чего Альбус заключил, что нужная степень выразительности достигнута. — Конец, хоть высосал, как мед, твое дыханье, не справился с твоею красотой…
Некоторое время Альбус упоенно декламировал, даже иногда подвывая — так увлекся, — а потом заметил, что слушатели один за другим стали хихикать, прикрывая рты ладонью. «А, — решил он, — надо посвирепее».
— Любуйтесь ею пред концом, глаза! В последний раз ее обвейте, руки!
Он замахал руками, выронил книжку, попал Горацию по ноге, тот вскрикнул и расхохотался в голос, а за ним и все остальные.
— Что? — Альбус разочарованно надул губы. — Опять не так?
Викки не могла ответить: она захлебывалась от смеха. К досаде Альбуса, даже маленький Раджан хрюкал в кулак.
— Ну и читайте сами, — он отвернулся к окну и некоторое время нарочно не оборачивался, не желая знать, что происходит. Обернулся он, только когда снова услышал лукавый голос Викки:
— Ну же, Гораций, не увиливай! Свое все отчитали — читай и ты!
— Не хочу, — Слагхорн покраснел, как помидор, и глядел в пол.
— Все не хотели. Неужели ты и тут струсишь?
— Давай сюда книжку, — сдавленно прошипел Гораций, глубоко вздохнул и начал читать, с каждым словом становясь все больше похож на рассерженного кота:
Я не безоружен.
Вы видите, вот меч, из всех мечей.
Бывавших у солдата, наилучший.
Бывало, я прокладывал им путь
Сквозь лес препятствий пострашнее ваших.
— Давай, у тебя неплохо получается, — Викки улыбнулась не то насмешливо, не то одобрительно. Элфиас нахмурился, но ничего ее не сказал. Гораций заставлял себя продолжать, покуда не дошел до следующих строк:
Тростинкой преградите путь Отелло,
И он свернет. Куда ему идти?
О девочка с несчастною звездою!
Ты сделалась белее полотна…
Он посмотрел ниже, поморщился и захлопнул книжку.
— Продолжать не буду, увольте. Идиотский пафос. Все эти «о-о-о» просто смешны.
— Конечно, — протянула Викки. — Конечно, страсть смешна, ведь от нее пропадает аппетит, а что в нашей жизни важнее, чем вкусная еда? Такие, как ты, Гораций, думающие лишь о низменных удовольствиях — жалкие черви. Для чего вы живете? Как вы можете жить так скучно, так однообразно? Человек вроде тебя может сто лет коптить небо, и ничего с ним не случится — прошлый день похож на следующий. Да лучше отравиться, чем знать, что всю жизнь проживешь вот так, размеренно и бесцветно.
— А ты ради чего живешь? Балы, танцы и шуточки, хохот? — ответил Гораций вяло.
