Она грустно улыбнулась, коснувшись легкими пальцами его виска:
Мы будем петь там, словно птицы в клетке.
Благословенья спросишь — на коленях
Прощенья попрошу. Мы будем жить,
Молиться, петь средь сказок и улыбок,
Как золотые бабочки.
— Вам не за что просить прощения, — он стиснул ее. — А так — ваша правда, да. Мы пока, точно в клетке. Но поверьте, это недолго будет. Мы еще разрушим клетку, выйдем на свободу, будем жить совершенно иначе. И никто не посмеет с нами поступить, как Блэк с Клеменси или Лэмом.
Она посмотрела ему в глаза.
— Вы уверены, что ваше призвание в этом? Что с вами не окажется, как с королем Лиром, — вы не заиграетесь и не лишитесь всего, и не поймете, в чем на самом деле смысл вашей жизни, слишком поздно — перед безумием, перед смертью?
— Но я же не… не родился королем! Я знаю, каково быть бедным и гонимым, так что я не стану тираном!
— Можно не родиться королем, знать нужду — и все-таки возгордиться, высоко занестись. Вы еще не замечали, что с вами такое бывает?
— Не знаю, — признался Альбус. — Я как-то не задумывался о себе, если честно.
Камилла тихо рассмеялась.
— Вот этим вы мне и нравитесь. Вы такой цельный, как из одного куска. Ни минуты не копаетесь в себе.
Альбус повеселел, потом остановился, призадумался. Определенно, Камилла видела в «Короле Лире» что-то, чего не увидел он сам, несмотря на свою способность мгновенно (как казалось!) понимать любой текст, заклинание, книгу. И тем не менее, она увидела то, чего не видел он. Теперь он видел это так же ясно, но не смог разглядеть сам!
— Выходит, — сказал он негромко, как бы сам с собой, — если ты понимаешь любой научный текст почти без усилий, то это не значит, что ты поймешь что угодно? Ведь, казалось, трагедии куда проще — там никаких терминов, формул… И вот…
— Они о чувствах. Об отношениях, судьбах. Это сложнее формул, вы не замечали?
— Ну, — признаваться в таком, конечно, не хотелось, но перед Камиллой почему-то не было стыдно, — мне так точно. Давно мечтал, чтобы это как-то все упростилось, что ли. Чтобы не было условностей, всех этих… намеков, недомолвок… Чтобы все регулировалось как-то проще, наукой, чтобы сразу видеть все!
— Чтобы все говорили начистоту, как есть? А если это ранит? Вспомните, с чего начался наш разговор. Вы сами не хотите рассказывать друзьям, что случилось с мисс Йорк, потому что боитесь их огорчить. А регулировалось наукой… Нет, помилуйте, это будет ужасно! Люди превратятся в механизмы. Нет, нет. Ради чего тогда жить, если исчезнут чувства?
— Раньше я бы без колебаний сказал, что без них было бы только лучше! Но теперь… нет, теперь я скажу наоборот: это и есть лучшее, что я знаю!
— Тогда зачем нам машины, — она игриво и осторожно взялась кончиками пальцев за его воротник. — Зачем регулирование всего наукой? Живите и чувствуйте — ради этого вертится земля!
Альбус подхватил ее и закружил вокруг себя, пока она не расхохоталась беззаботно. Поставил на пол и поцеловал.
— А вы знаете, мне кажется, я хочу почитать еще! Только тут я двоечник, и мне придется все-все объяснять, даже то, что очень просто! Вы согласны?
— Согласна! — она вернула поцелуй, и в эту минуту на башне возник прозрачный силуэт призрака. Девочка испуганно вскрикнула, но Альбус успокаивающе сжал ее плечо.
— Это всего лишь Толстый Монах. Что вам угодно, святой отец?
— Мне угодно предупредить вас, во-первых, что завхоз отправился в обход, так что еще минут десять подождите спускаться, — проворчал призрак довольно сердито. — А во-вторых… Молодой человек, обращусь к вам: не губите девушку! Она бедное подневольное создание, так что в случае чего за ваш общий грех будете в ответе вы один.
— Вы меня пугаете, — пролепетала Камилла, прижавшись к Альбусу. — Грех… Ответ… В чем наш грех, если мы любим друг друга, а Бог есть любовь?
Монах склонил голову набок.
— Странно, что вы мне отвечаете, а не ваш спутник. По мне, это тревожный знак. Осторожнее вам надо быть, осторожнее. На вашем месте, я бы к нему не приближался. Человек страстей — то ли вам нужно?
— Позвольте… — начал Альбус, мгновенно разозлившись, но Монах уже улетел, а Камилла, вся дрожа, зажала мальчику рот ладонью.
— Молчите, молчите. Мне вдруг стало страшно. Подождем десять минут и разойдемся. Недобрый что-то у нас брат Лоренцо.
Он погладил ее по волосам.
— Просто он тоже хочет, чтобы мы жили в страхе. А бояться не надо. Чего нас могут лишить, кроме жизни?
— Вот жизни-то и могут, — пробормотала Камилла.
Альбусу вдруг стало жутко — вспомнилась Клеменси, без чувств лежащая на мостовой. Не о чем-то ли похожем Монах пытался предупредить?
— Скорее я убью любого или сам умру, чем умрете вы, — он невольно оскалил зубы. — Так и знайте.
Первые три дня после допроса профессора Фортескью Альбус старался не встречаться с друзьями глазами и не говорить с ними. В особенности он избегал Айлу, а в сторону, где сидел Финеас, и вовсе старался не смотреть. Первое время опасался, что подойдут сами, но они благоразумно от этого воздерживались.
