– Oh, ma petite fille![44] – переложив Камиллу себе на руки, будто ребенка, простонала Стрикс. – Tu es si faible! Ah, ces surprises des humains! Je t'avais pr'evenu, moi, qu'il 'etait dangereux de se promener toute seule la nuit![45] – гневалась на Луи химера.
– Mais Camille voulait faire voir la nuit `a Paris `a Rosie![46] – пролепетал испуганный чиж. – Alors, nous avons ne attendu pas.[47]
– Elle ne doit pas ^etre inqui'et'ee. Chaque jour elle d'evient plus faible,[48] – запричитала Стрикс. – Elle nous appelait si doucement. Je n'entendrais m^eme pas ses chansons. Je ne sais pas ce qui nous arriverait sans haladontas…[49]
– Haladontas?[50] – переспросила я.
– Eh bien, oui… Nous aurions pu ne pas voir le danger du tout![51] – произнесла химера и, вздернув каменные брови, спросила: – Camille ne te l'a pas dit?[52]
– Elle a ne parl'ee pas que?[53] – не поняла я.
– Sur lui[54], – ответила Стрикс и аккуратно приподняла ладонь Камиллы, обнажив поблекший, как и его хозяйка, клык.
– Non, elle ne a le temps pas[55], – с сожалением сказала я и, положив свою руку на лоб Камиллы, спросила химеру: – Va-t-elle mourir?[56]
Стрикс выпустила пар из ноздрей и тихо сказала:
– Il parait, non! Aujourd'hui, non[57], – обронив эти весьма не успокоительные слова, она взметнулась в небо.
Я оказалась в окружении новых тайн. Что ещё за «халадонтас»? Но времени у нас на раздумья не было. Меня подхватил пеликан, и мы ворвались в гущу темного неба, следуя строго за Стрикс. Позади летели слон и Луи. Теперь я весьма отстраненно взирала на ночной город с высоты птичьего полета. В голове сгущались мысли о Камилле Штейн, о халадонтасе, о говорящих химерах Нотр-Дама и, конечно, о том, куда мы сейчас направляемся. Ветер усилился, я съёжилась, придерживая свою гаврошку.
Приземлились мы где-то в Латинском квартале, а я всё молилась, чтоб нас в таком составе никто не заметил. Вы только представьте мирных парижан, которым на пути встретилась бы компания из говорящих птиц и оживших химер! Но на улочках не было ни души.
Стрикс, приземлившись, старалась не задевать лапами землю, держась на лету. Если бы она ступала ногами по уснувшим улочкам, без шума бы не обошлось.
Мы свернули в узенький переулок, освещённый тремя рыжими фонарями. Слегка подбитые какими-то хулиганами, они висели на рельефной каменной стене и не столько дарили свет, сколько просто украшали улочку своей стариной. Поджав свои крылья, Стрикс уверенно двигалась на их свет, стараясь не застрять в кишке узенького переулка.
– Nous allons ou?[58] – спросила я, откровенно побаиваясь таких непролазных темных местечек.
– Au monsieur Chatmort[59], – ответила Стрикс и остановилась между вторым и третьим фонарями.
– Qui est-ce? Il n'y a ni portes ni fen^etres ici. O`u est ce monsieur Chamort?[60] – заволновалась я.
– Trop de questions stupides![61] – засопела химера и, коснувшись правой лапой самого потертого камня на холодной стене дома, произнесла: – Ts-ts-ts, miaou-miaou… ouvrez la porte mon cher comte[62].
Я не успела испугаться. Стрикс прошипела заклинание так быстро, будто она постоянно разгуливала по этому малюсенькому переулку. И всем, кроме меня, её слова были понятны и знакомы.
Прошло секунд пять, но никто никакую дверь нам не открывал. Стрикс нахмурилась и повторила всё то же, но громче. И тогда я услышала шуршание внутри стены. Кто-то явно толкал её прямо на нас. Вдруг между вторым и третьим фонарем, как из ниоткуда, появилась вполне себе приличная вывеска «P^eche Chat Tavern»[63], камни на стене приобрели багровый оттенок и перевоплотились в невысокую, но широкую, в метра полтора, дверь с медной рыбкой вместо ручки.
Стрикс тут же уверенно потянула за неё, и дверь распахнулась, ненарочно задев висящий над ней заливистый колокольчик.
