Постоянный сотрудник "Новостей" мог добиться анемичной славы чуть ли не на пяти конти-нентах. Поэтов перепечатывали безвозмездно в рижском "Сегодня" и в нью-йоркском "Новом русском слове". По поводу прозы, как я уже писал, провинция имела собственное мнение и в нашем творчестве отнюдь не нуждалась.
Кроме чести и славы была еще одна причина, почему мы все подходящее таскали в редакцию "Последних новостей". Гонорар!
В нищей Европе очень расчетливый, даже скупой Милюков так поставил газету, что она приносила завидную прибыль. Главной статьей дохода, как полагается в периодической печати, являлись объявления. Те объявления, о которых Дон-Аминадо писал: "За право пользоваться ванной даю уроки фортепьяно".
Ближайшие сотрудники газеты участвовали даже в дележе добычи; кроме того, у них имелась великолепнейшая касса взаимопомощи, Что же касается "случайных" сотрудников, то для нас был установлен минимум гонорара, которому могли бы позавидовать многие туземные литераторы. Короче говоря, труд в газете оплачивался, хорошо оплачивался.
Я начал, кажется, с 75 сантимов за строчку и вскоре перевалили за франк. А за франк, даже блюмовский, еще можно было купить livre* хлеба или литр вина; флакон духов или бутылка шампанского - 25 франков. При даровой или чудом оплаченной комнате, один "подвал" в газете давал уже возможность протянуть целый месяц. Ничего равного ни одна русская газета даже в щедрой и богатой Америке никогда не предоставляла своим писателям.
* Фунт (франц.).
Поневоле заскучаешь, если не по передовицам Милюкова, то по его умению прибыльно и честно вести коммерческое дело.
Редакция в 30-х годах располагалась у метро Arts et Metiers на втором этаже. Первая "комна-та", проходная, без окон, с вечной электрической лампочкой, на стене распределительная доска с телефоном... Ладинский, дежурный, между болтовней с посетителем и работой над собственным фельетоном, отрывисто, но исчерпывающе отвечал на очередной звонок, соединяя просителя с конторой, метранпажем, кассиром.
Так в этом чулане и дома по вечерам Ладинский даже ухитрился написать кроме своей лири-ки два романа из римской и византийской жизни.
Антонин Петрович - прапорщик Первой мировой войны; после гражданской заварушки эвакуировался с юга и застрял в Каире, где подучился английскому языку, так что иногда даже переводил очередную главу полицейского романа для газеты.
Ладинский писал лирические очерки, проникнутые ностальгической любовью к своему детс-тву и родному Пскову; впрочем, его волновала также и "медь латыни". Как многие из служивого или чиновничьего сословия, он был кровно связан с "Империей", "великой державой", Дарданел-лами, исконными границами - все глубже и дальше - и прочими атрибутами чувственного патриотизма. Разумеется, Антонин Петрович стоял за свободу личности, за ее юридические права, за ограничение государственного произвола - одним словом, за Павла Николаевича Милюкова. Но все это потом, когда границы империи будут на все сто процентов обеспечены, а националь-ные интересы защищены.
В пору советско-финской бойни Ладинский, писавший одухотворенные неоромантические стихи, из кожи лез в "Круге", оправдывая стратегию Шапошникова, уверяя, что нельзя оставить в "такое время" Ленинград под дулами выборгских орудий...
Надо ли удивляться, что эти верные сыны великодержавной России после трудной победы Красной армии взяли советский паспорт. Ладинский, как и Софиев, даже честно поехал в Союз, где он недавно отдал Богу душу. Империализм в истории соблазнял мужчин больше, чем бабы, карты и вино вместе взятые. А в Библии он среди смертных грехов не числится.
От Ладинского осталось 2-3 прелестных стихотворения, но интересного разговора с ним не получилось. Высокий, худощавый, несколько северной (шведской) внешности, но с русским красным, армейским, носом, он в ту пору напоминал Тихонова - тоже романтического поэта и солдата.
Ладинский жил исключительно литературным трудом, если считать обязанности телефониста в редакции тоже прикосновенным к отечественной словесности.
Меня удручала эта приемная без окон, с вечным электрическим сиянием. От скуки мы сплет-ничали. Об одном шумном литераторе Ладинский несколько раз так выразился:
- Если бы у меня была его энергия, то я бы сидел не здесь у телефона, тут он обычно оглядывался по сторонам и понижал голос, - а там, в кабинете редактора.
