Это порою безжалостное отношение к товарищам и спутникам, суждение о них по внешним удачам, чинам, медалям, отзывам прессы - в революционере, чуть ли не террористе, мне кажется, подчеркивает основной парадокс, характерный для всего последнего поколения общественных деятелей... Героическое, честное, но в чем-то главном бездарное, лишенное оригинальности и независимости даже в микроскопических дозах.
Церковное христианство незаметно для внешнего взгляда преображало Фондаминского. Свой религиозный опыт он отводил далеко назад - еще к истокам и годам юности.
В наших спорах, где мистики сражались с агностиками и скептиками, он был неизменно на стороне верующих (с упором на социальную справедливость). Раза два он говорил о своей первой "встрече" с Богом. Тогда этого не понял, а, в сущности, из крепости он вышел новым человеком... Но потребовалась еще четверть века, чтобы все сообразить и объяснить. Его рассказы были трога-тельны, но не интересны: теологическая интуиция у него, кажется, отсутствовала.
Много и смачно Фондаминский распространялся на политико-социальные темы: это как буд-то не было главным занятием "Круга". Но вскоре - между Аншлуссом и Данцигом - геополитика стукнула нас по темени. Гады опять зашевелились совсем близко, поднимая древние головы. В воздухе запахло кровью друзей, братьев, соседей, униженных и героев... В победе демократии Фондаминский, оптимист, не сомневался.
Любил он говорить и на специальные исторические сюжеты. Фондаминский изучал эпоху Николая 1-го и, погрязая в ней всю жизнь, постепенно влюбился в императора с мутно-свинцовым взором, которого одинаково ненавидели и Герцен, и Толстой.
Это Фондаминский мне преподал, что царствование Николая Палкина следует рассматривать психологически. В первые дни новой монархии вспыхнул бунт, поразивший и напугавший "пома-занника Божьего". И вся последующая жизнь императора психологически была ответом на кощун-ственное восстание 14 декабря. (Поведение современных диктаторов и даже президентов станет понятнее, если вместо социологии и геополитики мы начнем уделять должное внимание житей-ской психологии.)
Но главный гений Фондаминского заключался в его организаторском таланте. Если бы ему суждено было стать святым, то он избрал бы подвиг не философа, вроде Фомы Аквинского, и не мистика, типа Иоанна Креста, а, скорее, хозяина и строителя, Стефана Пермского, просветителя зырян.
Он был одним из учредителей и редакторов журнала "Современные записки". Но читать рукописи и писать письма могут и Руднев, и Вишняк. А вот создать материальную базу для изда-ния в эмиграции и объединить все живые силы литературы, философии, религии, науки не только условно левого толка - это задача посерьезнее и потруднее! Во-первых, журнал должен расходи-ться, а не залеживаться на темном складе... А затем надо искать новых людей, новые таланты, нужно приглядываться, прислушиваться, принюхиваться - без всяких предвзятых мнений. Этим занимался Фондаминский. И если к середине тридцатых годов "Современные записки" преврати-лись в ценнейший толстый журнал, лучший в истории русской культуры - и не только эмигрант-ской, - то в этом заслуга, главным образом, И.И. Фондаминского.
Он приглашал в журнал Бердяева и о. Булгакова, защищал прозу Цветаевой (читал ее Федо-тов), улаживал конфликты с Рудневым и Вишняком, которые постоянно выдвигали принципиаль-ные жандармские возражения... Даже главу Сирина из "Дара", посвященную Чернышевскому, Фондаминский соглашался печатать, но Вишняк устроил дикую истерику. Примечательно, что Фондаминский уважал Чернышевского отнюдь не меньше, чем Вишняк. "Типичный интеллигент, член ордена", - говорил он с восхищением об авторе "Что делать?".
Когда из провинции приезжали меценаты, готовые затеять новое издание, Фондаминский неизменно поддерживал такую затею, другие редакторы пугались возможной конкуренции. После выхода первой книжки "Русских записок" Руднев удовлетворенно повторял:
- Ну что, какое гениальное произведение там напечатано, которое не могло бы появиться в "Современных записках"?
- Мой "Двойной нельсон", вы его забраковали! - отвечал я. В эту минуту я чувствовал, что этот добрейший, честнейший порядочнейший гражданин - мой враг!
Сотрудничество в "Современных записках" было обставлено всевозможнейшими затрудне-ниями для нас, новых писателей. Объяснялось это отнюдь не злой волей и интригами, а единст-венно тем, что люди старшего поколения, типа Руднева, Вишняка, воспитанные на идеалах "Буре-вестника" и прочей дребедени, понимали только определенный род литературы, по существу не во многом расходясь с Плехановым или Бухариным. Знаю, что и Куприн, Шмелев или Зайцев тоже не считали наши творения достойными внимания, что шепотом и высказывали неоднократно. Во всяком случае, они никого не поддерживали.
Бунин отметил только одного Зурова из всех молодых писателей за рубежом: последний писал, разумеется, в одном ключе с Буниным. О Сирине, старшем по возрасту и добившемся признания еще до войны, Бунин, кажется никогда в печати не отозвался с решительной похвалою.
