— Мы хотим выпить чаю, — раскрасневшаяся блондоска показывает все признаки волнения и удовольствия одновременно. Видимо, разговор с зеденийцами прошёл успешно, и я даже вспоминаю, что это было первое, выпаленное ей при появлении — просто в задумчивости я не придала никакого значения ни приходу компаньонов, ни сообщению. В конце концов, меня её радость уже не касается, я ещё двое суток назад принимала участие в аналогичном действии, где моя роль свелась к напоминалочке — пока работа кочевников на Новом Давиусе не закончилась, сюда никто с оружием не прилетит, не получив за это, как там Жозеф съехидничал за пределами камеры, «полномасштабных люлей». И откуда только выражений нахватался?..
— Зеро, пойдёшь с нами? — старатель единственный, кто, будучи полностью в курсе произошедшего, выразил полное и безоговорочное одобрение нашему выступлению на орбите, и до сих пор не упускает возможности об этом сообщить каждому встреченному прототипу. Они с Луони едва не рассорились на этой почве, но в итоге она позволила себя убедить, что добрая встряска пошла зеденийцам только на пользу.
Пойти, не пойти? Вообще, оперативная информация о ходе переговоров всё-таки не помешает, как и углубление политических отношений с союзниками Хищника. И блондос навязываться вряд ли станет.
— Да, — я принимаю окончательное решение и встаю. — А ты, Доктор?
— Я вернусь на ТАРДИС, — качает он котелком в ответ. — Попробую помозговать насчёт твоего украшения ещё разок, вдруг что вспомню. К тому же в том кафе, куда вы собрались, не подают camellia sinensis с молоком и не водятся имбирные пряники.
Он подмигивает и снова натягивает котелок на лицо, мол, разговор закончен. Ответил, варги-палки. Что за «синусоидная камея» с молоком и пряниками? Нет, всё-таки Хищник низший, и речь у него порой бессвязная, и это не лечится, и вообще, если ему захотелось побыть одному по его особенным хищным причинам, так бы и сказал, а не выдумывал странные поводы. Но зачем спорить, возражать, препираться? Проще подчиниться, так что я пожимаю плечом и иду следом за блондосами и старателем. Его, кстати, тоже можно к блондосам причислить — светло-русые волосы землянина по цвету вполне близки к шевелюрам талов, да и рост не подкачал. От таких мыслей формируется соблазн прихлопнуть всех троих одним залпом, но плохой бы я была далек, если бы так своевольничала в ущерб общему делу. Как говорил Император, есть вопрос и вопрос. Так вот, есть проступок и проступок. Сколько бы я ни нарушала, всё это не вредило интересам моей расы. Поэтому, наверное, до сих пор и жива. На помилование, конечно, не надеюсь, но всё же могу быть полезной — главное, не сделаться опасной.
А всё же хорошо, что для простых граждан происшествие на орбите осталось в тайне, думаю я, шагая по тротуару следом за ребятами. Власти выдумали какие-то подробности типа вовремя пришедшего родного флота и доблестного сопротивления доблестных войск противоракетной обороны, потому что ни старт перехватчиков, ни одну прошляпленную боеголовку в океане не скрыть, слишком уж заметно. Слухи про реальные обстоятельства, конечно, ползут — у кого в нужном полушарии были любительские телескопы, те пронаблюдали бой своими глазами, да и технарям со столичного космодрома рты не заткнёшь, покивали на приказ молчать и тут же за спиной начальства всё раззвонили, — но люди на улице от меня не шарахаются.
Зато Таген, с которым мы вынужденно идём в паре, зажат так, что это видно даже посторонним. Кошусь на него раз, другой, потом не выдерживаю.
— Что ты такой дёрганый? Всё никак не привыкнешь?
Он косит на меня синим глазом и отзывается:
— Я не дёрганый.
— Таген, — сколько надо сил, чтобы задавить и усмешку, и чувство превосходства, — неумение объективно оценивать собеседника — плохое качество для политика.
Наконец-то я добилась прямого проявления его внимания.
— Тебе неприятно будет это выслушать, но придётся, — продолжаю. Варги-палки, ну зачем я вообще ставлю ему мозги на место? Наверное, просто позабавиться на реакцию охота. — У тебя есть дурная особенность принимать желаемое за действительное. Ты увидел меня и навыдумывал неизвестно чего. А потом увидел моё истинное лицо. У меня такое чувство, что меня незаслуженно поставили на пьедестал, как живой памятник, а потом оттуда сшибли, тоже незаслуженно. Потому что я всегда оставалась какая есть — бессердечная, циничная и трезвая, как того требует наш моральный кодекс. Вернее, он требует немного другого, но спровоцированное исполнением его пунктов поведение, с точки зрения других рас, именно такое. Я сожалею, что ты с самого начала закрывал на это глаза, и не менее жаль, что ты теперь только на этом и концентрируешься, или хуже того, начинаешь размышлять, как бы меня перенастроить под твои представления обо мне. Такими темпами у нас никогда не получится конструктивного диалога.
