Леса иногда казались пустыми, покинутыми даже кровососущими насекомыми. Такова монотонность будничных дней под кроной безразлично скучающих деревьев. Там тосковала сама тишина. В ночи меж старых гигантов тихо пробегал скрип перетертых верёвок. Пробуждавшее страх у всякого воришки звучание поселилось и в руинах усадьбы на холме неподалёку. Невидимый житель был не одинок. Компанию ему составлял грохот старой двери, что из стороны в сторону мотылял ветер. То широко распахивал ее, то с силой захлопывал; должно быть, показывал пример людям, которые долго стучаться в какую-либо дверь, а, открыв её, получают совсем не то что ожидали. То же самое происходило с воротами изогнутого ограждения. Ржавый барьер обозначал территорию главного дома и ещё нескольких построек. Из них остались узнаваемыми лишь старый тикающий из-за жуков-точильщиков амбар с прогнившей крышей и само «семейное гнездо». «Птицы» покинули его уже очень давно. Давно настолько, что никто наверняка не знает кем они были.
Бродяги и сплетники из ближайших поселений поговаривали: жильцы были алхимиками, знавшими секрет превращения древесины в серебро; но не наоборот. И эта версия — всего лишь одна нить из многих в тумане домыслов. Самым правдоподобным казалось, что хозяева отправились за Хладград, за Жгучее море, в поисках лучшей жизни у настоящих северян. Ныне не осталось никаких подтверждений о пребывании благородных алхимиков в этих стенах; никаких кроме затёртого герба на воротах — нетленное напоминание с изображением птицы с закругленными на концах крыльями и отведённым вбок длинным хвостом прямоугольной формы.
Усадьба всегда пустовала по причине ветхого состояния. «Ароматическая смола» сырости, плесени, трещин и деформаций отгоняла нежелательных заселенцев и даже мародеров. Вторых на континенте больше, чем можно представить. Их ряды стремительно пополнялись, росли как на дрожжах, образуя грозные банды. Те уже не ограничивались грабежам убитых и раненых на полях сражений — совершали быстрые набеги на поселения. Но они не всегда заканчивались успешно.
Спустя долги годы одиночества в окне покинутого фамильного гнезда зажёгся тусклый свет. В одной из комнат блуждала пара огней походных светильников. На стенах расползались тени присутствующих людей. Особенно хорошо это наблюдалось сквозь стекло с наружной стороны. Приложив небольшие усилия, с долей воображения, составлялась полная различными интерпретациями причудливая картина происходящего. В паре с завываниями ветра, проносящегося сквозь трещины в стенах, и периодическим скрипом хлопающей двери — обычное затягивание шнурка на мешке могло стать неистовой попыткой обезглавливания.
Гости — мужчина и женщина средних лет в серых походных накидках. Они укрывали голову и лица капюшонами. Компанию им составлял осторожный юноша в светлой рубашке, брюки поддерживали две перекинутых через плечи кожаные ленты. В таком виде в поле не работают. Да и вообще выгладил странно. Точно не местный. Худоба попутчика являлась прямым отражением сложности его пути. У небесных глаз задумчивый взгляд, а едва заметный прищур намекал на его недоверие к путникам. Юноша присматривался, ожидал худшего, не понимая своего к ним отношения; не понимая, достойны ли они вообще хоть какого-то отношения. В видимом им мире большинство встреч так и оставались однодневными, незначительными. После них люди расходились в разные стороны, становились друг для друга не более чем обычное дуновение ветра.
Мужчина в сером перебирал страницы толстого блокнота и что-то неразборчиво нашёптывал себе под нос. Усердно удерживал концентрацию, должно быть, проговаривал написанное, чтобы обнаружить скрытый секрет. Громко захлопнув блокнот, вышел на улицу. Проходя через порог двери, задумчиво осмотрел его и сказал: — Пойду-ка разожгу костёр, — после чего пропал за скрипом прохода ненадёжной постройки с последующим едва слышимым замечанием: — Хоривщина… какая-то творится. — Единственными признаками его присутствия по ту сторону были глухие шаги да трескучее шорканье.
Оставшись вдвоём, спутница ослабила шнур походного мешка, который всем своим видом сообщал о долгом странствии, и достала из него сухую лепёшку. Разломила на две части, протянула большую голубоглазому юноше. Тот не торопился её принимать. Просто отвернул голову в сторону, притворился что не услышал.
— Не нужно этого делать, — недолго подождав, произнесла временная спутница.
— Не нужно делать что? — спросил юноша в подтяжках с наигранным непониманием.
— Не нужно мучить себя. Перед тобой был выбор: либо жизнь, либо голодная смерть. И в том овраге ты сделал свой выбор. Знаешь, я даже понимаю… листьями не наешься. А чтобы поймать хотя бы белку…нужно время. Да и то без умения, скорее всего, не получится.
— И даже не скажешь, что были и другие варианты? Поймать там жабу или мышь какую-нибудь…
