Пройдя через коридор приемной, поднялся на второй этаж. Чистая комната содержала, кроме всего необходимого для жизни с минимальными удобствами, рабочие инструменты и материалы. На полках — разные склянки с неизвестной жидкостью; желание уточнить не подавало признаков своего зарождения. В банке разглядел уродливую крысу. Неужели такую отловили в тоннелях под городом? «Это точно не соленья, это точно не крысовуха». Из неё торчал осколок солнечного металла, или нечто подобного. Отколовшаяся частица обрастала нитями глазных нервов, и отращивала жующую саму себя пасть. На подставках, рядом с банками с уродством, закреплён набор пил разных форм и размеров. Стопки рукописей на столе едва заметно дрожали из-за свободного сквозняка. Найди там трети пуповины, то точно не попробовал бы замешательство на вкус.
Не пойми откуда взялись светлячки, искрами кружили в воздухе. Застрекотали сверчки. Фель вспомнил, как когда-то прислушивались к ним и пытались услышать в них мелодию. Однажды получилось. Вкусивший иной жизни подтянул ношу к груди, крепко обнял её и, пребывая в плену воспоминаний, плавно поворачивался, танцевал. Делал круг за кругом, как если был стрелкой часов в потерянном доме. Абсолютно точно пребывал в другом месте.
Поднял веки. Прибежище белпера слишком маленькое. Не совсем соответствует виду с улицы. Разница между ожидаемым и действительным нашёптывала о наличии секрета. Дух разложения повсюду одинаков, но усиливался у книжного стеллажа. Под его краем тонкий царапанный след.
Схватившись за полку, потянул на себя. Хранилище знаний сдвинулось. Когда пробрался в открывшийся проём, попал в недостающее пространство нескольких шагов. Там на стуле сидел человек в белой мантии с кровавыми отпечатками. Это тот самый обезумивший белпер, обвинявший семью Ванригтен в чудовищных убийствах. Зажёг настенный фонарь, профессионально осмотрел мертвеца. Судя по виду, он не дышал уже несколько дней. На коже зияли прожженные раны, которые получены давно и отказывались затягиваться, даже когда сердце гоняло кровь по телу.
На меловом лице лекаря застыло выражение умиротворения, будто, умерев, сделал всё, что было в его силах. Сместив пропитанную кровью повязку, открыл пустую глазницу. Глаз извлекли быстро, почти аккуратно. Энуклеация без оваций. Белая перчатка вполне владел способностями проделать извлечение и самостоятельно. Именно его избрал когда-то Лицлесс в личные лекари и даровал перстень. На кольце изображалась змея, она отгоняла костлявую. Доказательство избранности семьёй Ванригтен сдавливало палец до самого последнего вздоха. Можно разглядеть следы безуспешных попыток снять его.
Бесстрастно-угасающий свет фонаря показал выцарапанный на полу символ: около десяти кругов, проведённых один в другом, сужались ближе к центру. На каждый нанизана сфера, как жемчуг на нить. Такой сигил был частью нечестивого ритуала. «Прошрит» — так его называли. Только некоторые из самых безнадёжно-отчаявшихся прибегали к нему. Завязывая перекрёстный узел нитей судьбы, взвывали к Хору, странствующему по изнанке мира в ожидании зова, чтобы попросить его об услуге. «Взор острейших умов устремлён к недостижимым далям, врезается в собственную ограниченность, пока другие праздно смотрят под ноги соседа. Кости — клетка для медузы. Сама бесконечность — её нутро. Страх отравляет кровь, отравляет бесконечность. Внемлите Хору, что сеет страх. Молите отравителя великого Ничто». Такой ритуал нельзя провести без веской нужды, ибо для подтверждения намерений взималась определённая сферическая плата. И белпер заплатил её.
На спрятанной тумбе шелестели бумаги. Помимо зарисовок внутреннего строения крыс, на них изображалось и другое, что соответствовало сказанному про подвалы усадьбы. Люди без кожи на лице всматривались в свои отражение в зеркале, а изуродованная копия дерева жадно пожирала их плоть. Силуэт на третьей странице напоминал внешними признаками дьякона собора. Тот тянул за собой живую цепь. Вёл её туда, куда не мог проникнуть солнечный свет и откуда не могли вырваться крики. Настоящий тайник боли и скорби.
На четвёртом листе — чёрное многорукое существо, стоя возле улыбающейся чаши, тянулось к непроглядному небу, где возвышалась человекоподобное нечто со сломанными и растопыренными рёбрами. За образом, подобному пауку, что-то было, и оно наблюдало. К бумаге воском прикреплена записка, написанная другим почерком. На перо слишком сильно давили — видны углубления. Перекошенные буквы прыгали в размерах: некоторые немного меньше обычных, а другие на порядок больше и толще. Автор нестабилен? Соединения букв выдавали человека образованного. А тонкие линии заглавных подтверждали это. Такой уровень не доступен ординарным оренктонцам. Дороговизна обучения у учителей из других провинций вполне могла откусить руку. По крайней мере, так говорили, но говорили двурукие.
