— Бубуль, а что творилось прошлой ночью? Неужели истории сказителей — чистая правда? — потревожился большеносый мальчишка.
— Что угодно может стать правдой, — дала ответ старушка, подоткнув одеяло из овечьей шерсти. — Течение жизни точит камни наших умов. Придаёт им всякие-разные формы.
— Точит и никак не наестся?
Мотыльки бились в окно, желая прикоснуться к пламени свечи.
— Точит и никак не наестся, — повторила она с ухмылкой, поправляя свой чепец. — Люди целиком и полностью зависят от мира, где есть свои правила и нормы. Вот, например — я говорю тебе, что ромашковая настойка полезна. Ты веришь мне, потому что я старше. Не правда ли?
— Ну, чем старше, тем больше знаний. А ещё, каши вкусные готовишь. Как тут не верить?
— С возрастом накапливаются не только знания, но и глупость. С возрастом ум покрывается коркой, там начинается брожение. Знай об этом, — пробухтела старушка. — Иногда случается так, что в поток вмешиваются люди со своими намерениями. И массы поддаются их влиянию. Те, кто ещё вчера были добропорядочными, становятся своими противоположностями. Таким образом, за очень короткие сроки можно превратить людей в бестий, верящих в собственную правоту. В толпе это чувство только усиливается. Опасно быть в ней…
Мальчишка кивал головой, слушая её.
— А кто эти люди, которые вмешиваются?
— Много таких, — ответила она. — Можно лишь гадать. Но после исчезновения нашего светлого Государя, некоторые голоса стали особенно хорошо слышны. Но не будем об этом, мал ещё. Однако предупрежу, будь осторожен с рассказами сказителей. Не все они были в Храме Атнозирог Ыноротс. Некоторые из них мечтают о далёком. А теперь… пора спать, — Огонь потух, сорвал замок с клетки ночного сумрака.
Над восточными воротами кружила чёрная птица. Укрывшись от дождя под ладонью башни, ворон внимательно всматривался в происходящее под ним. Отражение города в его глазах выглядело иначе, будто смотрит на давно забытые руины среди пепельных болот. Внимание пернатого привлекло два человека, вошедших в Оренктон. От них исходила невидимая рябь, её можно лишь почувствовать далёким отголоском присутствия опасности, как ту, что чувствует зверь за секунду до того, как охотник отпустит тетиву.
Рамдверт выставил руку, неё осторожно приземлился ворон. В клюве сжимался окровавленный обожженный клочок ткани шейного платка, от него осталось совсем немного.
— Как ты и говорил, Кобб не смог сидеть без дела, дожидаясь нашего возвращения, — проговорил Вальдер. К его плечам всё так же прикасался белый шарф.
— Только моя правота совсем не приносит радости. И уже давно, — дал ответ Рамдверт и взял лоскут, чтобы убрать его в карман сюртука.
— Нужно было взять его с собой и вместе унести сундуки. Тогда был бы сейчас жив. Вот непослушный воронёнок…
— Я видел его рану. С ней только бы замедлил нас. Ему было нужно ждать, набираться сил. Но нет, решил поступить иначе. И вот… не смог избежать встречи с последствиями своего выбора.
Вальдр нахмурился, чуть-чуть припустил воротник, оберегающий от непогоды и любопытных глаз.
— Ты совсем ничего не чувствуешь? Он же, как-никак был особенным…
— Сейчас это не имеет никакого значения. Сначала закончим дело, а потом выпьем за него. Это хотел услышать? Я помню нашу с ним первую встречу и знаю, что он доверился мне, последовал за мной, чтобы попытаться остановить надвигающуюся беду. Да, Кобб погиб, но погиб, встретив последствия собственного выбора, а не чужого. Как по мне… это что-то да значит.
— Поймал на слове. Выпьем за него, как и за всех остальных, кто покинул нас раньше времени. Кубком не отделаешься. Я буду следить за тобой. А теперь займёмся делами насущными. Нужно найти болтушку. О! Кажется, придумал способ, что поможет вытащить Кильмиора. Вот стоишь и вдруг бах! Как же люблю эти озарения! Этим и займусь.
— В Колодец не так легко попасть. Подземная крепость. Тёмный и сырой лабиринт. Расскажешь, как ты вытащишь его? Вдруг нужна помощь.
— Нет, справлюсь сам. В моём плане есть часть, которую, скажем так, тебе видеть нельзя. А то потом покоя мне не видать, — произнёс Вальдр, разглядывая закоулки улицы. — Ну и грязь. Здесь определёно нет канализации. Ну, всяком случае, которую используют по назначению. Ладно хоть не освоили печать газет. А то совсем был бы кошмар. Вот, прям, вижу расклеенные по стенам листовки с портретом улыбающегося Наместника. И надпись под «козликом»: «Бойтесь знаний. Они выжгут вашу веру, разожгут костёр сомнений». Или нечто подобное. Безвкусица стала настоящим оружием, убивающим в человеке человека. Вот… если бы мою поэзию так распечатали, сразу бы посветлели внутри и услышали мелодию своих прекрасных чувств…
— Хорош! — почти взмолился Рамдверт. — Твоя жестокость вообще знает границы? Да ты Садонику фору дашь своей так называемой поэзией. Каждый, кто прочтёт хотя бы четверостишье… тут же сойдёт с ума.
— Э, всё не так плохо. Ты, просто, не понимаешь. Но я понимаю. Нельзя требовать уметь чувствовать что-то столь прекрасное от того, кто пытается спрятать внутренний свет под панцирем. Ты что… черепашка?
— Да-да, как скажешь.
