Кризис существующей системы чисток особенно остро ощущался в годы голода, которые совпадали с завершающими годами первых пятилеток: «О пятилетке нет больше лозунгов: не удалась, – писал летом 1932 г. М. Пришвин, – Общее уныние… все наше строительство провалилось, причина этого будет: 1) в чрезмерном, подавляющем… развитии бюрократии…»[817]. Во время голода 1936 г. Пришвин снова возвращался к теме: «мой враг – бюрократия, и в новой конституции я почерпну себе здоровье, силу, отвагу вместе с народом выйти на борьбу с этим самым страшным врагом…»[818].
Именно созданию условий для разрешения кадровых и бюрократических проблем была посвящена основная идея новой Конституции. Ее суть заключалась в новом избирательном законе: «
Отличие нового избирательного закона от того, который действовал по конституции 1924 г. заключалось в том, поясняет Ю. Жуков, что раньше избрание делегатов на Съезд советов СССР проводилось не населением страны непосредственно, а своеобразными выборщиками, такая система и обеспечивала первым секретарям крайкомов и обкомов их властные полномочия. Теперь же избирательная система стала принципиально иной: выборы «производятся избирателями на основе всеобщего, равного и прямого избирательного права при тайном голосовании»[820].
23 февраля 1937 г. на пленуме ЦК Жданов сформулировал суть вопроса буквально в первых фразах: «Нам предстоят, очевидно, осенью или зимой этого года перевыборы в Верховный Совет СССР и в советы депутатов трудящихся сверху донизу по новой избирательной системе…
Социальный слой, на который, в первую очередь, был направлен новый избирательный закон, представлял собой, по словам Сталина: 3 – 4 тыс. партийных руководителей – высшего звена, 30 – 40 тыс. – среднего и 100 – 150 тыс. низового. Он так же указал и срок – шесть месяцев, когда придется «влить в эти ряды свежие силы, ждущие своего выдвижения»[822].
Многие партийные руководители естественно были далеко не в восторге от новой конституции, отмечает Ю. Жуков, их пугал новый порядок выборов. Эти настроения, по его словам, вполне ощутимо проявились в их реакции на проект конституции: «складывалась парадоксальная ситуация. С одной стороны, все члены ЦК проголосовали за проект конституции, но с другой – никто из них не выступил открыто в ее поддержку, что стало больше и больше напоминать откровенный саботаж»[823].
Жуков назвал это явление латентной оппозицией «ничем внешне не проявляемой»[824]. Переход партократии к наступательным действиям, отмечает он, начался с конца июня 1937 г., с записки первого секретаря Западно-Сибирского крайкома Р. Эйхе, который еще ранее указывал, что «мы встретимся… во время выборной борьбы с остатками врагов, и надо изучить сейчас и ясно уяснить, с какими врагами нам придется встретиться, где эти очаги врагов»[825].
Именно в тогда – 28 июня 1937 г., «произошло, – подчеркивает Ю. Жуков, – нечто весьма странное, до наших дней окруженное плотной завесой тайны. Политбюро приняло решение, нигде не зафиксированное…, но тем не менее существующее»[826]. Оно гласило: «1. Признать необходимым
Именно «инициативная записка Р.И. Эйхе, – приходит к выводу Ю. Жуков, –
