Политэкономия войны. Союз Сталина полностью

Первые провозвестники террора проявились именно в небывалых по масштабам репрессиях, последовавших за убийством Кирова, они стали своеобразным Рубиконом, после которого у Сталина уже не оставалось пути для отступления. Сталин объяснял причину этих репрессий 4 мая 1935 г., на приеме в Кремле в честь выпускников военных академий: «эти товарищи не всегда ограничивались критикой и пассивным сопротивлением. Они угрожали нам поднятием восстания в партии против Центрального комитета. Более того, они угрожали кое-кому из нас пулями. Видимо, они рассчитывали запугать нас и заставить нас свернуть с ленинского пути…»[789].

«И все же следует уточнить: были ли объективные предпосылки или хотя бы теоретическая возможность существования заговора против Сталина и его группы? Ответ на этот вопрос, – приходит к выводу Ю. Жуков, – может быть только положительным»[790]. До самого заговора очевидно дело не доходило, по крайней мере, никаких доказательств его существования не приводилось. «Нам, – указывал на этот факт возглавлявший следствие Агранов, – не удалось доказать, что «московский центр» знал о подготовке террористического акта против тов. Кирова»[791]. «Доказательств прямого участия Зиновьева, Каменева, Троцкого в организации этого убийства следствию добыть не удалось…, – подтверждал Н. Ежов, – Равно не было доказано и то, что в убийстве Кирова принимали участие троцкисты»[792]. Мало того, следствие показало, что арестованные за последние три месяца троцкисты ранее не вызывали никаких «прямых подозрений в том, что они могут вести… контрреволюционную работу»[793].

В то же время жесткая сталинская мобилизационная политика, самым радикальным образом касавшаяся политических, националистических и частных интересов, честолюбия и мировоззрения большого количества людей, не могла не породить ответных оппозиционных настроений. Эти настроения могли существовать только подспудно, поскольку в условиях сталинского большинства в партии и однопартийной системы они не могли получить широкого распространения. Но, при «благоприятных условиях» они неизбежно проявились бы, точно так же как они проявились во время Первой мировой войны, приведя страну к революции 1917 г., и окончательно политически и территориально раскололи ее во время интервенции и гражданской войны.

В существовавших условиях репрессии носили превентивный характер, и для того чтобы придать достоверность подготовке политических терактов, как отмечает Ю. Жуков, приходилось использовать явно надуманные, никогда не существовавшие в действительности «заговоры»[794]. «Классовая борьба не затухает, а принимает новые, более сложные формы, – оправдывал переход к террористическим методам генсекретарь комсомола А. Косарев, – Враг не уступает добровольно своего места. Его можно убрать только насильственно, методами экономического воздействия, методами организационно-политической изоляции, а когда в этом есть потребность – и методами физического истребления»[795].

Переход к террору начался летом 1936 г., когда дело «объединённого троцкистско-зиновьевского центра» было подано на рассмотрение суда. В этот период настроения стали явно приобретать характер нетерпимости свойственный временам гражданской войны. От своего недавнего вождя Троцкого, и обвиняемых, поспешили отмежеваться его самые близкие сподвижники. 21 августа появились статьи «Не должно быть никакой пощады!» Х. Раковского, «Беспощадно уничтожать презренных убийц и предателей» Г. Пятакова, в «Известиях» – «Троцкистско-зиновьевско-фашистская банда и ее гетман Троцкий» К. Радека, 24 августа в «Правде» – «За высшую меру измены и подлости – высшую меру наказания» Е. Преображенского[796] и т. п.

Провозвестником начала эпохи Большого террора стало назначение 26 сентября 1936 г. на пост Народного комиссара внутренних дел СССР Председателя комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) Н. Ежова. Не последнюю роль в этом назначении, по мнению Ю. Жукова сыграла подготовленная Ежовым в конце 1935 г. рукопись «От фракционности к открытой контрреволюции», в которой он пытался доказать уже состоявшийся переход всех оппозиционеров к антисоветской деятельности[797].