«Я потерял во время революции буквально все, что имел, – писал в 1924 г. один из крупнейших металлургов России В. Грум-Гржимайло, – В войсках Колчака я потерял сына и племянника. Тем не менее, я ни на минуту не сомневаюсь, что победа красных и провал Колчака, Деникина, Юденича, Врангеля и проч., и проч. есть благо. Больна была вся нация, от поденщика до министра, от нищего до миллионера – и, пожалуй, интеллигенция была в большей мере заражена, чем простой народ. Она была распространительницей этой заразы лени и лодырничества». От благополучного разрешения большевистской идеи «зависит, останется ли Россия самодержавным государством или сделается, к восторгу наших «друзей», колонией и цветной расой, навозом для процветания культурных народов»[942].
«Я дал понять, – отвечал представитель царской фамилии вл. кн. Александр Михайлович критикам сталинской индустриализации, – что я прежде всего русский и лишь потом великий князь. Я… сказал, что не сомневаюсь в успешном выполнении пятилетки…, этот план не просто будет выполнен – за ним должен последовать новый план, возможно, десятилетний или даже пятнадцатилетний. Россия больше никогда не опустится до положения мирового отстойника. Ни один царь никогда не смог бы претворить в жизнь столь грандиозную программу…»[943].
«Русским раньше очень не хватало деловитости, дисциплины, организации. Сейчас, – подтверждал в 1937 г. Д. Ллойд Джордж, – они этому учатся, и притом с несомненным успехом»[944]. «В России зарождается новый человеческий тип…, – подтверждал в 1939 г. годы немецкий философ В. Шубарт, – Это поколение горит творческой энергией созидания и воодушевляется грандиозными задачами строительства… Осознание достоинства труда вытесняет как былое раболепие, так и нигилистические страсти… Это – достижение большевицкой революции. Это она вернула русского к реальности, приучила его к ней, увлекла актуальными задачами времени. Она заставила его относиться к жизни всерьез»[945].
Пробуждение этого энтузиазма было необходимым условием для перехода от феодально-средневековой к индустриальной эпохе ХХ века. И для этого перехода необходимо было, прежде всего, совершить переворот в сознании, указывал в своей книге «Протестантская этика и дух капитализма» М. Вебер, поскольку «хозяйственное мышление, свойственное данной форме хозяйства, определяется соответствующей религиозной направленностью»[946].
На смену иррациональным постулатам средневековых религий, должно было прийти материалистическое мышление эпохи капитализма, которое определяется, прежде всего, рациональным сознанием. На Западе этот переход произошел в период религиозной Реформации. В России первые реформационные идеи появились еще накануне отмены крепостного права, но обрели окончательные черты и свершились только с Октябрьской революцией, которая по своей внутренней сущности была ничем иным, как русским вариантом протестантской Реформации[947].
На смену фатализму проповедей средневековых, феодальных религий, пришла жизнеутверждающая большевистская пропаганда индустриальной эпохи, лозунгом которой стали строки: «Прославил труд страну свою и время» из «Большой жизни», а примером в 1930-х годах мог служить роман В. Катаева «Время вперед», где он дал образ инженера, героя романа: «Время не было для него понятием отвлеченным. Время было числом оборотов барабана и шкива; подъемом ковша; концом и началом смены; прочностью бетона… Между ним и временем уже не было существенной разницы»[948].
