Но даже деспотическое установление новых арендных отношений, неспособно разрешить проблемы огромного аграрного перенаселения России, указывал М. Вебер: сразу после реформы «неизбежен глубокий экономический упадок на 10–20 лет, пока «новая» мелкобуржуазная Россия проникнется духом капитализма, и тут придется выбирать между «материальными» и «этическими» целями»[455]. «До сих пор сущность и действие закона народонаселения не были поняты, – пояснял сущность этого выбора еще Т. Мальтус, – Когда политическое неудовольствие присоединяется к воплям, вызванным голодом, когда революция производится народом из-за нужды и недостатка пропитания, то следует ожидать постоянных кровопролитий и насилий, которые могут быть остановлены лишь безусловным деспотизмом»[456].
Проблема аграрного перенаселение в полной мере созрела уже к середине 1920-х гг.: доля рентабельных хозяйств стремительно сокращалась, если в 1923/24 гг. на 12 % хозяйств приходилось 54 % всех товарных излишков хлеба, то 1925 г. те же 12 % хозяйств давали уже 61 % излишков, а в 1926 г. на 11 % хозяйств приходилось 76 % всех товарных излишков[457]. Мелкие едва выживали за счет своего полунатурального хозяйства.
О последствиях этого явления Дж. Кейнс предупреждал в 1925 г., в своем выступлении на Пленуме ВСНХ СССР: «Я полагаю, что бедность России до войны вызывалась в значительной мере чрезмерным увеличением населения, чем какой-либо другой причиной. Война и Революция вызвали уменьшение населения. Но теперь…, опять наблюдается значительное превышение рождаемости над смертностью. Для экономического будущего России – это большая опасность. Одним из важнейших вопросов государственной политики является соответствие между приростом населения и развитием производительных сил страны»[458].
«При прочих равных условиях, – подтверждал в 1926 г. видный экономист-аграрник Л. Литошенко, – ни одна культурная нация Европы не вынесла бы той степени перенаселенности, с которой десятилетиями мирился русский народ»[459]. И вместе с тем аграрное перенаселение ставило непреодолимую преграду на пути любой попытки интенсификации сельского хозяйства, поскольку последняя неизбежно многократно катализировала проблему «лишних рук» в деревне. Например, Г. Форд рекламировал свою продукцию, приводя следующее сравнение: «Один трактор с трактористом заменяет 32 лошади и 16 человек, при этом себестоимость обработки поля трактором в 3–4 раза ниже, чем лошадьми»[460].
Единственное спасение ведущие экономисты, такие как В. Воронцов, М. Туган-Барановский, Н. Карышев и др., уже с 1890-х гг. видели в кооперации. Общую мысль передавали слова А. Кауфмана: кооперация «одно из важнейших и необходимейших условий прогресса нашего крестьянского земледелия, а вместе с тем и коренного разрешения нашего земельного вопроса»[461].
Кооперация получила широкое распространение после революции 1905 г. «И это, конечно, знаменательный факт, – отмечал в 1915 г. Ч. Саролеа, – что за несколько лет двадцать тысяч сельскохозяйственных кооперативов обновили хозяйственную жизнь страны»[462]. Но это было только началом, предупреждал Первый сельскохозяйственный съезд в Киеве в 1913 г.: «Единственное, что будет способно спасти мельчайшие хозяйства после развёрстывания – это образование из них добровольных товариществ для совместного использования земли… Главнейшей основой существования названных товариществ должна явиться коллективная обработка»[463]. Формируя свою аграрную программу, российские либералы в 1915 г. приходили к выводу, что «Русское сельское хозяйство может подняться только на плечах кооперации»[464].
