Женщина сомкнула ладони, раздумывая перед окончательным ответом. В ней сочеталась природная добросердечность, врожденное дворянское благородство и приобретенная тяжелыми жизненными условиями жесткость. Муж ее погиб во время Первой мировой войны, будучи офицером армии в царской России. Возможно, что гибель на полях сражений против германских войск оказалась для ее мужа достойным избавлением от унизительных большевистских репрессий и офицерских чисток в тридцатые годы двадцатого века. Она понимала, через какие трудности пришлось пройти этому сидящему напротив мужчине, а также его малолетнему сыну. Волею судьбы, пятилетним ребенком, выходцем из польского дворянского рода, она так же попала в необычный для нее восточный город. Может, этот факт сыграл не последнюю роль в принятии ею решения в пользу Рустама Керими. Мальчик был принят в класс Елизаветы Мальшевска.
Начинались суровые школьные будни малолетнего эмигранта из Ирана. Ему было страшно, ведь он не понимал по-русски ни слова. Правописание, спряжения, мнемоника, посредством которой учителя пытались объяснить Рустаму падежи русского языка, кружили юную, не по годам светлую голову.
– Кто, что? Дорога, – зазубривал Рустам. – Кого, чего? Дороги. Кому, чему? Дороги…
– Это дательный падеж, Рустам, – поправлял учитель русского языка и литературы. – Не «дороги», а «дороге».
«Какой трудный язык! – возмущался про себя мальчик. – Какая разница, «и» или «е». Все равно поймут… Дорога, дорога, дорога, – повторял он про себя вновь и вновь. – В конце «а» женского рода. Если будет «о», то получится «дорого». Совсем другое слово. Какой трудный язык, какая замысловатая грамматика! А еще ударения. «Дорога» – ударение на второй слог. А если ударение на последний слог, то получится «дорога». Как, например, в поговорке: «Дорога ложка к обеду». Какой сложный язык! – но тут же оговаривался: – Какой красивый язык! Он такой же красивый, как фарси и тюркский».
Лет через десять с половиной тюркский язык волевым решением «отца народов» Иосифа Сталина переименуют в азербайджанский, так же, как и название самого народа.
Через год усиленных занятий Рустам все понимал, мог спокойно изъясняться на новом ему языке, практически безошибочно писать диктанты и изложения. Еще через год его речь уже не отличалась от речи одноклассников, разве что явным акцентом, который постепенно сходил на нет, а к концу школы исчез полностью, выныривая в момент сильного эмоционального всплеска в виде слегка растянутых словесных окончаний.
Керими сидел за спиной водителя автобуса, молча наблюдая за пробегающими мимо улицами и зданиями. Многое изменилось с момента их переезда в Баку. Изменились дома, появились новые автомобили, грузовики. Изменился алфавит, в очередной раз, изменились названия улиц и площадей, изменилось название целой нации и ее языка. Изменились сами люди. Все вдруг как-то изменилось – резко и, самое страшное, безвозвратно. И эти изменения были далеко не в лучшую сторону. Это уже была другая страна, другая империя, только вместо короны – кирзовый сапог, вместо двуглавого орла – серп и молот.
Автобус проезжал мимо здания «Исмаилийе», созданного архитектором Плошко. Это было здание мусульманского благотворительного общества, а после вхождения республики в состав СССР его занимала Академия Наук Азербайджанской ССР. Изумительная смесь – венецианская готика и мусульманские стрельчатые арки! Словно гибрид различных культур. А лучше сказать – дитя, впитавшее в себя лучшие качества своих родителей. «Исмаилийе» и теперь поражает своим размахом, благородством, масштабной, но в тоже время утонченной красотой. Здание было воздвигнуто по заказу бакинского нефтяного магната Мусы Нагиева, в честь трагически погибшего сына Исмаила, на улице Николаевской, позднее переименованной в Коммунистическую.
Все изменилось и потеряло свой первозданный вид, а вместе с ним и смысл. Некогда Баку являлся центром смешения культур. Здесь обосновалась не только польская, но также русская, еврейская, немецкая диаспоры, включая представителей малочисленных народов. И каждая из этих диаспор и отдельных личностей были широко вовлечены в активную жизнь города. Никто не чувствовал себя ущемленным, будь то в языковом, культурном или религиозном плане.
