«Пройдя несколько согласований и собеседований, Суриков и Григорьев оказались в кабинете, принадлежавшем одному из самых высокопоставленных чиновников Кремля, известному своей близостью к президенту.
Две высокие договаривающиеся стороны обменялись своими взглядами на будущее России и необходимость укрепления вертикали власти. Хозяин кабинета поглядывал на молодого просителя благосклонно и даже время от времени записывал что-то на листке бумаги.
– Простите, – сказал Суриков, – если бы у меня был какой-нибудь способ доказать, насколько мы в нашем крае преданы…
– Знаете, я принимаю принципиальные решения, – сказал хозяин кабинета. – Вся текучка – у моего помощника.
В заключение аудиенции чиновник обнял молодого выдвиженца и сказал:
– Вот такие люди нам и нужны!
Помощник кремлевского небожителя проводил Артема Ивановича и вице-губернатора (должно быть, описка. –
– Простите, Вадим Никифорович, – сказал он, – так насчет способа…
– Десятка, – спокойно сказал помощник, – пять – до, пять – после.
– Прямо вот так?
Помощник с широкой улыбкой развел руками.
Помощник кремлевского небожителя вернулся в кабинет к начальнику спустя пять минут и в ответ на невысказанный вопрос тихо кивнул. Его босс довольно улыбнулся. Он получил уже по пять миллионов от четырех кандидатов и рассчитывал еще как минимум на два взноса».
Из таких-то эпизодов сплошь состоит шевелящийся фон сюжета. Персонажи договариваются о суммах отстегиваемого отката. (Возглавить агентство по борьбе с терроризмом – тоже, кстати, пять лимонов зелеными единовременно: «– Это чтобы назначили или чтобы попасть в список? – Это чтоб попасть в список». А начальнику краевого УФСБ с бандита, контролирующего таможенный терминал, причитается $ триста тысяч в месяц.) У персонажей это называется – делиться. (И прокурор, вынужденный закрыть дело, хотя подследственный богач ни копейки ему не заплатил, чувствует себя выставленным на посмешище. «Да что на посмешище: то же самое начальство в Москве возьмет его за жабры и скажет: „Отпустил? Делись!“ И как доказать, что отпустил просто так?»)
Но это всего лишь словесный видеоряд, литературно говоря – базар. Под которым кроется нечто несравненно худшее – разводка. Это когда говорят: «делись», имея в виду отнять всё, желательно – с жизнью в придачу. Этим, собственно, только этим все в романе и занимаются: неутомимо и притом изощренно-подло отбирают друг у друга всё. По-моему, это и есть ад.
Опять-таки: русской литературе – возможно, и никакой другой – ничего подобного и не снилось. Ни Салтыкову, ни Лескову. Разве что Сухово-Кобылин изображал несколько похожий правопорядок. Но про него даже после революции понимали: преувеличивает; обобщает непомерно; говорили: гротеск.
Сомневаюсь, что потомки поставят Юлии Латыниной такой же диагноз. Как бы, напротив того, не задвинули в натуральную школу. Не пришили наивный, фотографический реализм. Мир, описанный ею, конечно, невероятен – и для простого смертного современника недоступен. А все-таки, судя по тому, как идут в России дела, – судя по запаху исторического воздуха, – нравы правящего класса, действительно… того-с.
По Юлии же Латыниной, наш с вами ад (в романе почему-то с прописной буквы) еще впереди. Это то, что будет со страной, когда окончательно сгниет государство.
