«И Довлатов спросил меня вдруг: – Володя, скажи мне, пожалуйста, что такое, по-твоему, время? И тогда я ответил Сергею: – По-моему, так я думаю, время – это материя. – Значит, время материально? – Безусловно. – Как мы с тобой? – Да. – И космос? – Конечно.
– И слово?
– Разумеется.
– Что „в начале…“?
– Помнишь?
– Помню.
– Да, „было слово“.
– И пространство?
– Думаю, тоже.
– Ну, а мысль?
– Я уверен в этом.
– Ну а память?
– И память.
– Так… Все, выходит, материально.
– Вся вселенная.
– Ну а дух?
– Дух – таинственная материя.
– Но – материя, а не символ, не какой-то условный знак?
– Полагаю, что это так.
– Хоть и странно мне, этому верю я.
– Время – это сама материя…»
И т. д., и т. д.
Просекли фишку? Это не бессмысленный вздор, это ритмическая проза, местами переходящая в рифмованные стихи. Размер то и дело меняется. Лично мне полюбились куски, простеганные, так сказать, пеоном четвертым. Помните, у Хармса: «Эй, корова, ты, корова, не ходи сюда, корова, не ходи ты по дороге, не ходи ты по пути. „Берегитесь!“ – крикнул Мишка. „Сторонитесь!“ – крикнул Васька. „Разойдитесь!“ – крикнул Петька – и корова отошла».
А впрочем, за пеон не ручаюсь: может, он мне только померещился, проверять недосуг. Чаще к анапесту приклеена долька ямба. Как бы там ни было, идет превеселый разговор:
«И сказал я тогда Ерофееву: – Может, ты его восстановишь? – Да, попробуй! – сказал Довлатов. – Попытайся! – сказал Сапгир. – Постарайся! – промолвил Холин. – Непременно, – сказал Леонард. – Потрудись! – загорелся Пятницкий.
– Надо, Веня, – сказал Беленок. – Ты сумеешь! – воскликнул Губанов. – Нет! – вздохнул Ерофеев. – Я пробовал…»
И т. д., и т. д. Поскольку все они здесь и выпивают, и закусывают. А все необходимое для этого принес художник Зверев.
То есть перед нами не просто пир, а пьянка века.
Написанная с неподдельными слезами на глазах. С нежной любовью к покойным собутыльникам. С восторгом: ведь все до единого были гении.
И что-то в этом, знаете ли, есть. Какая-то правда.
Люди умерли, алкоголь выпит.
А было счастье.
