Наш брат, тактик, обрадуется, прочитав: он возомнит, что тут с необычайной простотой высказано – чуть не в поговорку возведено – состояние, знакомое ему, бедняге тактику, как собственные пять пальцев, но казавшееся почти неизъяснимым. И от скорости, при которой пунктир выглядит как непрерывная прямая, – опять же чувствует «балдеж».
Но стратег этого так не оставит – нипочем не поверит в эту простоту, – обязательно навесит диагноз:
– Вот строки, напрямую говорящие о специфически депрессивном отношении к времени, с ощущением его опасной и враждебной, непостижимо ускользающей сути.
И тоже, конечно, прав.
Что же, каждому свое. И даже нельзя не восхищаться человеком, умеющим разглядеть в словах
явление окказиональной субстантивации.
Поскольку действительно, чего греха таить, языковая компрессия может достигаться в том числе и за счет ресурсов морфологического синкретизма.
Нет, кроме шуток: сборник солидный. Состоит главным образом из работ, сделанных на высоком уровне. Однако же написанных темновато.
Не привожу авторов и названий: тех и других – дюжины по четыре; перечислять подряд – нелепо, а хвалить на выбор – было бы с моей стороны слишком самонадеянно.
Вот разве позволю себе заметить: раздел библиографии немного хромает. Кого-то нет, чего-то жаль. Нет, например, одной статьи 1988 года (если не ошибаюсь – «Правда отчаяния»), напечатанной в парижском «Синтаксисе». И это отчасти досадно, потому что Иосиф Бродский, говорят, нашел в той правде некоторое сходство со своей.
Не помню автора. Куда-то он закатился. Кстати, это вроде бы он в свое время определил академическое литературоведение как производство плохих текстов о текстах неплохих.
О. И. Глазунова. Иосиф Бродский: американский дневник. О стихотворениях, написанных в эмиграции
СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского института истории РАН «Нестор-История», 2005.
Тут не до хиханек. А также не приветствуются интеллектуальные игры. Тут стратегия настоящая, без метафор и без пощады. Изобретенная не г-жой Глазуновой и не специально для Иосифа Бродского. Неизменно победоносная. Роковая.
И в сюжете звенит волнующая мелодраматическая нота. Словно в каком-нибудь ленфильме про комсомолку, полюбившую белогвардейского шпиона. Или как будто сидишь в актовом зале Смольного, оглушенный докладом Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград», – и вдруг на сцену бесстрашно карабкается детская писательница Д.: товарищи президиум! – восклицает звонко, глотая слезу, – не совершаем ли мы ошибку, посчитав безнадежным пошляком и хулиганом Зощенко – создателя глубоко партийных рассказов о вожде мирового пролетариата?
Без обиняков: книга г-жи Глазуновой представляет собой первую, притом неподдельно искреннюю попытку советского сознания присвоить Иосифа Бродского. Попытку его не то что простить, но все-таки пожалеть.
Да, эмигрировал – но, можно сказать, искупил.
Во-первых, невыразимыми нравственными страданиями на чужбине. Которые, отразившись в его стихах, делают их – да! – мрачными, холодными, непонятными (см. отзыв такого тончайшего знатока, как А. И. Солженицын) – да! – чуждыми, как многие считают, русскому менталитету (тут ссылка на высказывание Елены Шварц; не хочу верить – однако на всякий случай не стану проверять. –
«Все же надо признать, что даже при существующей аллегорической форме изложения в стихах Бродского отчетливо слышится сдавленный крик…»
«…Из уст лирического героя в стихотворениях Бродского раздается не запоздалая попытка объясниться или оправдаться, а мычание раненого зверя, немой крик отчаяния, выпущенный в пустоту без какой бы то ни было надежды быть услышанным…»
Причем смысл этого аллегорического немого мычания однозначен: Иосиф Бродский всю дорогу плачется Советскому Союзу, как Евгений Онегин – Татьяне Лариной: как я ошибся! как наказан!
(Признаюсь, этот эквивалент подобрал лично я. В книге г-жи Глазуновой, как и подобает изданию института РАН, подобные ходы допускаются лишь с оговорками:
«Конечно, мысль приведенного выше стихотворения Бродского можно выразить иначе, например строчкой из популярной песни „Хоть похоже на Россию, только все же не Россия“, но, согласитесь, это будет другой жанр, другая поэзия». Соглашаюсь охотно.)
