— Да, спасибо, — ответил он. — Мы решили. В небе. Там познакомились там и… Тренер согласен.
— Вот пусть он и… летает, твой тренер. Если такой ловкий.
— А мы вас встречать внизу будем, на земле. — Эту идею поддержали с жаром.
— Ага, представляешь, вы приземляетесь, а мы уже тут как тут, с инструментами. Ла, ла, ла, ла, ла-ла-ла-ла…
— И с цветами…
— А можно я буду? — в диссонансе, словно разрывая за спинами огромный бумажный пакет, послышалось. Все оглянулись. Санька Смирнов вопросительно смотрел на Трубникова.
— Э-э, молодой, с ума сошёл?! — Воскликнул Мнацакян. А Смирнов так, кстати, и выглядел после разговора со своей Кэт. — Тебе нельзя, ты наше «национальное достояние», как Гагарин у космонавтов, и вообще, тебе на дембель скоро, дорогой, и… Забудь. Тебя Кэт твоя ждёт. Не забывай.
— К тому же, дирижёр точно не разрешит. — Кто-то добавил важное.
— А можно тогда я буду? — Ещё один. Кто там? Все обернулись в другую сторону. В дверях курительной комнаты стоял лейтенант Фомичёв, дирижёр, из-за его спины выглядывало встревоженное лицо старшего прапорщика Хайченко. Когда вошли? Никто не слышал.
— И я тогда! — занял очередь Хайченко.
Трубников ещё шире расплылся в радушной улыбке, хотя все остальные были больше озадачены, чем смущены, вот дела.
Лейтенант подошёл к Трубникову.
— Если вы не против, конечно, — заметил он. — У меня десять прыжков в зачёте. — Поведал он, протягивая жениху руку.
— А… Нет, я оркестром тогда дирижировать буду. Здесь, на земле… останусь. — Поспешил отказаться старший прапорщик.
Его не слышали, смотрели на дирижёра и Трубникова. Поразительно! Один вообще никогда раньше не прыгал, один раз только, жив остался, другой, оказывается… почти «ветеран». И когда успевают люди, отпад!
— А когда у вас свадьба? — спросил Тимофеев Трубникова.
Кстати! На лицах музыкантов неловкость, смущение и недоумение мгновенно сменилось участием и яркой заинтересованностью, действительно, это очень интересно и важно, а когда?
— Да ровно через неделю решили.
— Товарищ лейтенант, — Тимофеев повернулся к дирижёру. — Разрешите на три-четыре дня отлучиться? Очень надо! Разрешите?
— Нельзя! — немедленно подал голос старшина оркестра. — Товарищ лейтенант, у нас смотр на носу.
— Очень надо, товарищ лейтенант, очень! Меня старшина в оркестре заменит. У него тоже первая труба… — Тимофеев словно не слышал замечание старшины.
В оркестре может заменить, это да, а на конкурсе? Музыканты с интересом ждали решение лейтенанта.
— Хорошо. Но ровно два дня. Успеете? — неожиданно согласился дирижёр.
— Да! Конечно! Спасибо, товарищ лейтенант. Я мигом!
— Свободны!
— Есть! — обрадовано подпрыгнул Тимофеев и рванул к двери.
— Э-э-э, Жека, а ты куда, куда? — вдогонку полетели вопросы, но он их уже не слышал, за дверями был. Зато старшина знал. Он и ответил.
— Куда-куда, на кудыкину гору он полетел, к своей Вербочке. В Чары свои нижние, вот куда. Чего непонятно?
— Ааа!
— Эх, мать моя женщина! — вдруг вскричал Мнацакян — Вот, что значит мужчина! Уважаю! — азартно вскочил на носки своих туфель, раскинув руки, барабаном затарахтел. — Тах-тиберики-тум, тиберике-тах, тиберике… — Музыканты поддержали кураж товарища, образовали круг, захлопали в ладоши, губами имитируя свои духовые инструменты в оркестре. —
— Стоп, стоп, стоп! Всё! Хватит! — сурово одёрнул старшина, переглянувшись с дирижёром. Действительно, в курилке, рядом с туалетом, это выглядело, мягко говоря, не очень… — Разыгрались… Закончили народные гулянья! Закончили, я сказал! По-местам. Заниматься, заниматься…
— …И ещё раз заниматься! — эту фразу музыканты прокричали хором и с азартом.
Привычно усмехнувшись — взрослые уже, а словно дети! — старшина дёрнул головой, пропуская впереди себя лейтенанта.
Распрямившейся пружиной, музыканты вывалились в коридор, потянулись на занятия.
