— Товарищ лейтенант, не верьте! Нет. Это наговор! Вы не знаете! Раза два только в жизни и показывал. И то только своим, по пьяне… эээ… извините, за дружеским столом, за рюмкой. И вообще… Я уважаемый человек, товарищ лейтенант. Военный музыкант. У меня семья, дети, друзья, наконец. Что они обо мне подумают? Скажут: Мнацакян докатился, лохотронщика из себя со сцены показывает, народ обманывает! Как я после этого жить буду? Нет. Я не могу. Я отказываюсь. У меня сын, семья. Категорически.
Дирижёр разочарованно вздыхает, и здесь пустышка.
— Ладно, будем считать убедил, — говорит он Мнацакяну.
— Орёл! Ой, орёл, ара! — с иронией восхищается Кобзев Мнацакяном. — Красиво отмазался. Тогда что ещё, люди? — Оглядывает музыкантов строгим взглядом. — Опять подпрыгивать будем?
Кроме лейтенанта вопрос все поняли. Фомичёва тогда в оркестре не было, учился только. А они уже американку по-взрослому охмуряли. Не охмуряли, конечно, это так, к слову, а своеобразным плац-парадом поразили. Её ещё старшина Хайченко тогда от воздушной Академии умыкнул. Увёз! Похитил! Причём, в английском старшина как в китайском, а уговорил. Молодец, КостяСаныч, отличился. А теперь что? Как подпрыгивать? Как?
Размышляли. Думали. Вернее, начали размышлять.
И точно! Часа не прошло. Удумали. Получается, верно, говорят: когда инструменты чистишь, мысли приходят. Должны приходить, наверное. Причём, чем ярче блестит валторна или баритон, тем и мысли должны быть ярче. Да? Да! Могут? Могут! Проверено!
По дирижёру это заметно было: рука на подбородке, глаз прищурен (думает!).
— В принципе, каждый из вас может что-нибудь сольно исполнить, либо в дуэте, — говорит он. — Не позориться же, да? Запросто пару часов концертного времени займём, можем и больше. Акапеллу можем создать.
Кобзев машет руками.
— Нет-нет, не пойдёт, товарищ лейтенант. Тем более петь! Нас тут же уличат в злоупотреблении служебным положением. Мы же по честному обещали.
— Эх, да! — вспоминая, огорчается дирижёр. — Обещали. Спасибо что напомнил. — Разводит руками. — Ладно, предложение снимается. Не проходит!
И вновь лейтенант заметно прокисает. Мысль пришла — мысль ушла.
— Но мы можем закамуфлировать, — через некоторую паузу, уверенно заявляет улыбающийся Генка Мальцев, тромбонист.
— Как это? — интересуется Трушкин. Улыбка на рыжем Генкином лице вызывает доверие.
— Да, как это? — спрашивает и лейтенант, прежней меланхолии в его голосе уже вроде бы и нет, только заинтересованность и оптимизм. — Ну-ка, ну-ка, интересно. Как это?
— А кто узнает, наш человек — не наш, а? — спрашивает Мальцев. — Может быть он только что демобилизовался.
— О! Так это же то, что надо, товарищ лейтенант, — подхватывает прапорщик Тимофеев. — Идея! Вовремя. Ну точно, получится связь поколений. Ура! Бис! Можно аплодировать!
Насчёт аплодисментов он это зря. Рано. Поторопился. Никто ничего не понял. От того и пауза повисла.
Один Кобзев изобразил жаркие аплодисменты. Иронические, конечно.
— Ну ты, Ньютон… И кирпича не понадобилось. Ура! Бис! Мы тебе аплодируем. И что? Я не понял.
— И я пас. — Признался Трушкин
— И я не догоняю. — Сознался и Мнацакян.
Никто не врубался, инструменты наверное плохо почистили.
Старшина Хайченко начальственно потребовал за всех.
— Евгений, не говори загадками. Мы не в школе. Ну!
— Да я и сам ещё не очень, — признался Тимофеев. — Мелькнула идейка, и… подумать надо.
Дирижёр огорчённо скривился.
— У-уу, Тимофеев.
Тимофеев, успокаивая, замахал руками.
— Да ерунда, товарищ лейтенант, не переживайте, найдём решение. Нет военкома — есть строевой отдел. В районах есть администрация, в администрации есть социальные отделы. Где есть отделы, там есть девушки, где есть девушки там…
— О, как хорошо сказал, я согласен, — подскочил прапорщик Мнацакян, не подскочил, конечно, выскочил, очередь застолбил. — Я готов на собеседование.
— Тьфу ты, — вслух ругнулся на Мнацакяна лейтенант, остальную тираду он закончил беззвучно, одними губами. — Я так и знал, что этим всё и кончится. — Боднул головой и закончил. — Я надеялся, что хоть вы, Тимофеев, серьёзный человек, с серьёзными намерениями, а вы!
Тимофеев видел, его не понимают.
— Так я серьёзно, товарищ лейтенант. Я говорю, где девушки, там информация. А кто владеет информацией, тот владеет миром. В смысле… эээ… победитель, значит.
Дирижёр, иронично цыкнув сквозь зубы, со вздохом в сердцах бросил:
— Балаболы… — поднялся со стула, прошёл к двери, вышел из класса.
Ушёл. Вышел. Обиделся.
Музыканты смотрели на Тимофеева по разному. Больше с укором: зачем дядя ребёнка обидел?
Один Сашка Кобзев Тимоху поддержал.
— Ты не бери в голову, не слушай «Шопена» (это он про лейтенанта), он сам балабол, потому что расстроен. А ты нет. Ты — лучший из нас, к тому же, внебрачный сын Ньютона. Думай, давай, лабух, думай, не расслабляйся. Я, например, зерно твоё, кажется, уловил.
А Тимоха молчал. Заметно переживал, пребывал в состоянии расстроенного пианино.
— Это которое в преемственности поколений? — переспросил Генка Мальцев (Потому что с запозданием, но думал человек, размышлял, потому что тромбонист!).
