Натравить поляков на русских». Людовцы настаивали: «Самым грозным, ближайшим и непосредственным врагом в этот момент является Германия. С ней мы находимся в бескомпромиссной борьбе до победы. Таково наше решение, мы его не отменяем». ППР приняла советскую версию событий (поляки расстреляны немцами осенью 1941 г.), а также предложение П. Финдеру (шифрограмма из Москвы от 28 апреля) осудить действия эмигрантского правительства и одновременно выступить за укрепление дружбы между польским и русским народами в борьбе против немецких захватчиков и их «польских пособников». В. Гомулка, многие годы спустя, в своих мемуарах подтвердил правильность в тот момент таких действий во имя сохранения политического и военного единства антигитлеровской коалиции.
Командование АК и Делегатура без колебаний расценили информацию из Берлина как достоверную, хотя для них была ясна ее политическая подоплека: нацистская пропаганда стремится настроить поляков «против Советов, союзников и польского правительства». Сообщение о Катыни, считали лидеры подполья, не должно заставить поляков забыть о терроре гитлеровцев: «Оно одновременно указывает на аналогичные немецкие убийства [в Польше]». В последовавшем «Заявлении» делегата полякам был дан политический ориентир: «большинство народа считает врагом № 1 гитлеровскую Германию, врагом самым грозным, самым близким и непосредственным», и именно с ним поляки должны остаться «в состоянии бескомпромиссной борьбы вплоть до победы». Геббельсу пришлось признать отсутствие желаемого антисоветского резонанса в Польше: «Очевидно, что наша пропаганда там провалилась, так как польскому движению Сопротивления, в конце концов, удалось ее использовать против нас»[583].
Тем не менее кампания, развернутая гитлеровцами в европейском масштабе, повлекла за собой ряд негативных долгосрочных последствий. Исчезла перспектива договоренности Делегатуры и ППР. Стали невозможными те двусторонние встречи, о которых договаривались Сталин и Ромер в конце февраля 1943 г. Катынская «история» снизила влияние ППР в Варшаве, хотя, как отмечали в АК, «менее информированная провинция» не прореагировала, там рост рядов ППР и ГЛ продолжался. К концу лета, после разгрома вермахта под Курском, некоторый кризис в поддержке ППР был преодолен. Командование АК из событий вокруг Катыни сделало свои выводы. Ровецкий писал 29 апреля в Лондон о том, что он, «используя наш теперешний конфликт с Россией, ограничил боевые операции против вермахта, особенно, на коммуникациях, ведущих на восток, усилил террористические акции против гестапо, полиции и немецкой администрации, а они, – замечал командующий, – не реагируют»[584].
Основная политическая и дипломатическая борьба вокруг «Катыни» разгорелась за пределами Польши. Польское правительство поступило так, как рассчитывали гитлеровские власти. Коммюнике-декларацию опубликовал 16 апреля министр обороны М. Кукель. Было опубликовано также заявление от имени правительства с обращением к Международному Красному Кресту (МКК) и просьбой выслать на место комиссию для расследования. Последовало указание польскому представителю в Женеве князю С. Радзивиллу обратиться в МКК. Узнав о польских намерениях, правительство Германии в тот же день 16 апреля, опередив на 30 минут поляков, направило в МКК аналогичную заявку. Все происходившее выглядело как совместный демарш.
17 апреля на заседании польского правительства выяснилось, что не все министры согласны с совершенными действиями, и некоторые считают обращение в МКК и декларацию Кукеля «серьезными ошибками». Еще большую критику предпринятые акции встретили в Раде Народовой, где считали, что следовало обратиться к СССР, а не в МКК. Сикорский признал: произошла ошибка, и взял ответственность на себя. Генерал оправдывался, что дал разрешение на действия Кукеля и министра информации С. Кота из опасений бунта в армии.
Сталин оценил «совместные демарши» Польши с противником как явление странное для участников одного воюющего блока. Последовал вывод: польское правительство скатилось на путь сговора с гитлеровцами и на деле прекратило союзные отношения с СССР. Черчиллю и Рузвельту была ясна политическая подоплека геббельсовской акции: расколоть коалицию и тем облегчить судьбу Германии, перед которой маячила угроза военной катастрофы. Для западных лидеров, которые знали правду о трагедии в Катыни, единство союзников являлось тогда ценностью высшего порядка: речь шла о разгроме вермахта и победе в войне, главным образом – ценой советских усилий. Это определило позиции глав великих держав. Политическая целесообразность и военная потребность были поставлены выше признания истины[585].
