Тем временем в Москву поступали различные сведения об отрядах АК. 23 марта 1944 г. начальник Украинского партизанского штаба комиссар госбезопасности Т. А. Строкач докладывал Берии, что отряды АК существуют, но не сражаются с немецкими оккупантами, а готовятся к борьбе с СССР. Подобная информация поступала и по линии внешней разведки. 28 марта нарком госбезопасности Украины СР. Савченко доносил Сталину, что на территории Западной Украины и Западной Белоруссии с весны 1943 г. действуют отряды Бур-Коморовского, которые «готовят кадры для войны с СССР за создание "Великой Польши"». Савченко уведомлял Москву о получении из Лондона указания генералу Буру: в освобожденных районах вступать в соглашение с Красной Армией «для совместных действий» или «любыми способами уходить за Буг». Он также сообщал, что АК получила распоряжение К. Соснковского не чинить препятствий продвижению советских войск: «пусть большевики освобождают нам Польшу от немцев, а потом мы с ними расправимся». Для Кремля все это являлось подтверждением враждебных для СССР замыслов. В результате укреплялось негативное отношение Ставки к АК, к навязыванию польской стороной восстановления отношений с «чистого довоенного листа». 20 апреля 1944 г. появилась директива Ставки «О порыве всяких отношений с подпольными отрядами ген. Соснковского». В мае 1944 г., беседуя с профессором О. Ланге, Сталин по своей инициативе затронул проблему Армии Крайовой, высказав отрицательное к ней отношение, окрашенное политической неприязнью к польскому руководству в целом.
Итак, весной 1944 г. Сталин допускал взаимодействие АК с советскими войсками только при условии выполнения польской стороной советских требований. Он подходил к вопросу с прагматических позиций – учитывал политическую суть дела, не видел для советской стороны военной целесообразности в таком взаимодействии, расценивал как неприемлемые намерения польского правительства использовать отряды АК для давления на Москву и противодействия ее геополитическим планам в регионе. Польским партизанам (всем, а не только АК) предлагалось поступать в распоряжение командарма 1-й Польской армии «товарища Берлинга». В противном случае их ждало разоружение и интернирование[628].
Отказываясь признать АК своим военным партнером, Москва весной 1944 г. все еще не исключала возможности восстановления контактов с законным правительством Польши, хотя уже сама определяла политический сценарий и принципы двусторонних отношений. СССР предлагал Польше вместо границы 1921 г. другой вариант обеспечения стабильности в регионе на основе объединения в пределах СССР всех или почти всех земель, населенных преимущественно украинцами, литовцами и белорусами.
Как показывают документы, проблема польского партнера не только в двусторонних отношениях, но и в «треугольнике» великих держав оставалась для Москвы очень важной. Советское руководство пришло к выводу, что политики, представленные в «лондонском» правительстве Польши, не готовы установить нормальные отношения с СССР. Реагируя на «нажим» партнеров по коалиции 27 февраля, Сталин отвечал Рузвельту 3 марта 1944 г.: «Приходится констатировать, что решение о советско-польских отношениях не назрело»[629].
«Пустоту», образовавшуюся весной 1943 г. в отношениях двух стран, польское правительство увеличило в начале 1944 г., сознательно упустив возможность переговоров и возможных взаимных уступок. Эту «пустоту» вполне могли заполнить новые партнеры: общественные и военно-политические структуры, которые создавали поляки-эмигранты в СССР, и то «подпольное государство», которое выстраивала ППР. Сталин имел в виду и тех, и других. Он видел в них и альтернативу прямому восстановлению отношений с польским правительством, и инструмент принуждения Миколайчика к уступкам и договоренностям по «формуле Бенеша»{195}.
Видимо, под воздействием переговоров с Э. Бенешем Москва на рубеже 1943–1944 гг. проявила повышенный интерес к идее Польского национального комитета. Она активизировала установление коммунистами-эмигрантами возможных контактов с представителями польской диаспоры в США на предмет их участия в ПНК (о чем уже шла речь). Параллельно с этим, «внешним», американским, направлением опять же при прямом участии Москвы прорабатывался «внутренний» польский вектор. Внимание к нему, несомненно, выросло после получения в конце января 1944 г. упоминавшегося письма В. Гомулки от 12 января с приложениями к нему Манифеста и программных документов ППР и КРН. Они свидетельствовали, что на оккупированной территории формируются структуры власти, альтернативные польскому правительству и «подпольному государству», близкие по политическому составу к замыслам советского руководства. Встал вопрос об отношении к рождавшимся в Москве и Варшаве политическим центрам, объединении их усилий, недопущении «конкуренции» и выборе оптимального решения.
